Сон осьминога (сборник)

Дневниковая  |  "Все доставали и чморили..."  |  "Гелиос золотой..."  |  "Два шершня-разведчика..."  |  "Зимой я всегда..."  |  "Лошадь покрасили..."  |  "На моей первой..."  |  "Тридцатиметровая змея..."  |  Апатия  |  Гимнопедия  |  Жаркий будний день  |  Закат над троллейбусом  |  Зима  |  Зимний конец  |  Коньяк с шоколадом  |  Коридорное путешествие Коричневого Носорога  |  Космическая центрифуга  |  Космический полёт Свинса  |  Краденная весна  |  Критика  |  Курильщик  |  Миниатюры 13-09-00  |  Москва  |  Обеденный перерыв  |  Огни за окнами  |  Остров мёртвых  |  Пентхаус на Площади Революции  |  Писательские трудности  |  Под землёй  |  После болезни  |  Путевой дневник ЧУЧЕРЕЛЛЫ. 1957  |  Пушистиков  |  Синий конь  |  Снегодад  |  Сон осьминога (сборник)  |  Старый карандаш (13.09.00)  |  Тб  |  Чаща  |  Человек за столом  |  Чукча  |  Январь  |  Кружка Трегупа  |  Крок Северный  |  Черепаха и краб  |  Древние черепахи и голубые крабы  |  Для альта с оркестром  |  Новая страница  |  Глиняные свистульки  |  Сероводород  |  "Ёж шёл к горной гряде..."  |  Поросёнок в колючей шубке и замок  |  Фантом  |  Зарождение жизни  |  На волоске  |  Существование  |  Мартины лютые  |  Высокие потолки  |  Первый шаг  |  Прогулки у пруда  |  Арбузы и редис  |  Посреди говна  |  Пингвиньи сны  |  Мерная древность  |  Соборный ёж

1

I

В этот весенний день я решил творить. Не домыв посуду, я включил следующий альбом «Аквариума» - а это был альбом «Музыка общественных туалетов», - сел за ноутбук и создал в папке «Дима» новый файл под названием «1». До этих пор всё было логично, меня поддерживала мысль, что в запасе у меня только около десяти свободных минут и больше, чем на коротенький абзац, времени всё равно не хватит.

Но абзац закончился, а у меня остаётся ещё пара минут.

Паутинка скептически смотрит на меня сбоку. Может быть, он просто сонный ещё. В самом деле, откуда в Паутинке – скепсис?! Слишком он малоразвит для такого, на мой взгляд. Скепсис – это у меня.

Паутинка сидел на краю крыши Общежития и смотрел в Большое окно. Отец Хозяина открыл его утром, но осталась неснимаемая кисея, вечно скрывающая небо. Когда Паутинка долго смотрел сквозь неё, ему казалось, что эта неснимаемая кисея – пелена на его собственных глазах. И тогда ему сразу начинало хотеться спать.

Но Паутинка боролся со сном. Он старался вспомнить случайный разговор с Котом-в-бархате. Он вспоминал, что говорил ему кот, но отдельные слова и фразы терялись в бездне памяти, и оставалось только одно воспоминание-наказ: «не спи, ёжик! бодрствуй,ёжик!» Это должно для чего-то пригодиться – постоянное бодрствование. Для чего – знал только Кот-в-бархате.

И Паутинка неимоверным усилием воли прогонял сон. Взгляд его прояснялся, устремлялся вперёд и… утыкался в неснимаемую кисею.

Как-то раз один из семейства ёжиков спросил его, почему он не подойдёт ближе к Большому окну и не заглянет за кисею. С этим существом Паутинка с тех пор не разговаривал. Что толку обсуждать свои лучшие произведения, когда никто не понимает не только их смысла, но даже и самой природы произведения как такового?

Паутинка же продолжал смотреть на неснимаемую кисею, пока не чувствовал, что она начинает распадаться, расслаиваться под его взглядом. Тогда ему становилось страшно, и он пытался остановить свои мысли, натягивал удила, и мысли врезались в землю и взрывали её копытами, если на тот момент у них были копыта. Паутинка тормозил и делал это вполне осознанно. Он не знал истории, но слышал легенды про вымершую цивилизацию Полежаевской местности. И легенды эти были чудовищны. Они говорили о построенной здесь вавилонской башне, крушение которой погребло под развалинами не только большинство существ, но и одного из их хозяев.

Цивилизация шагнула далеко за порог существенной обыденности, раскрыла перед входящими в неё существами головокружительную перспективу, окрылила их надеждами и опьянила мечтами. Искусство её было непревзойдённым и несбыточным для других цивилизаций. Ум существ её возрос до ума хозяев и превзошёл его. Всё было на стороне цивилизации этих существ…

И всё же она пала. Некрасиво, медленно и бессмысленно пала великая цивилизация. Никто не смог уцелеть, говорила легенда.

Только Паутинка знал, что уцелевшие остались. Он не сомневался, что Кот-в-бархате принадлежал некогда умершей цивилизации, и, скорее всего, был одним из видных её представителей.

Бык прыгал, беснуясь, по ограниченному пространству квартиры, поддевая на рога воображаемых соперников, уворачиваясь от их неуклюжих ударов и мгновенно устремляясь в контратаку. Он чувствовал себя сродни мифологическим титанам, о которых как-то рассказывал ему Паутинка, - в то время, когда Бык болел насморком и с трудом справлялся даже с основной своей работой – наводить страх на Хозяина. Иногда у него это не получалось, Хозяин преставал страшиться его таинственной власти, и тогда гнев Матери обрушивался на него, и он чувствовал себя маленьким трясоногим телёнком, его колени сгибались сами собой, и он отчётливо сознавал, что ни одна тёлочка, из презрения к его слабости, в течение следующего года не позволит ему даже испражняться на одном с ней лугу.

Однако, не проходило и дня, и гнев Матери иссякал, как тропическая река во время великой засухи, и силы возвращались к Быку, и, медленно поднявшись на ещё неслушные ноги, он начинал медленно ёрзать по земле острым копытом и, переминаясь, входить в обычное игриво-агрессивное настроение, переходящее в неистовое беснование. Тогда Матерь смотрела на него благосклонно, и Хозяин дрожал мелкой дрожью при одном упоминании его рогатого имени. Тогда Бык чувствовал себя удавшимся, оправдавшимся и состоявшимся существом, не страшился будущего и искал умеренной опасности.

Но и тогда, набегавшись и запыхавшись, он вспоминал свои лучшие времена – краткие мгновенья между беснованием и подогнувшимися коленями, и не мог объяснить и не желал объяснять, чем милы ему эти мгновенья, потому что быку ничто не может быть мило или сродни. Прыгающий и беснующийся бык, думающий о мгновеньях, автоматически превращается в разбрасывающую сопли корову, думающую, по итогу, вовсе не о высоком, а о траве, сене и возбуждённом органе действительного быка.

Но наш Бык знал, что подобные рассуждения быков-сородичей – ох! ну никак не сходятся с наблюдаемой сутью вещей. Они уводят в сторону. Они – фокус, и, как всякий фокус, они хороши только один раз. В четвёртый раз они становятся смертельно скушны для любого жвачного существа.

Что выбрать взамен этих фокусов желтошкурому самцу в расцвете сил? Для нашего Быка это до сих пор остаётся вопросом…

А остальные – посмотрите-ка! веселятся! Не обращают внимания на быков и прочее быдло.

Боксёр тренируется, отрабатывает несколько новых ударов, но делает это с фантазией: не по воздуху лупит, а типа воображаемого противника. Кого представляет он рядом с собой? Мягкую Сан Пин, упругого Свиномяча, вертлявого ёжика или неуклюжего Колю Валуева? Нам не дано проникнуть в его мозг и гулять по проспектам его извилин. Мы видим только, как красив он в своей сосредоточенной работе, как целеустремлённо машут его мускулистые лапы в боксёрских перчатках. Мы видим это, и нам становится немного спокойней за наш мир, - мы знаем теперь, что есть кому бороться с повышающейся энтропией и победить её. Вот кто является истинным противником Боксёра, какое бы обличье не приняла она сейчас.

Мурзик позвонил мне на домашний номер, когда я входил в квартиру. Сначала я подумал, что это жена, и в два мгновения сочинил историю про троллейбусную пробку, понимая при этом, что я вовсе в этот раз и не задержался, но в третье мгновение я бросился к телефону и закричал в подхваченную на бегу трубку «аллё!!» (как маленький).

- Привет, - сказал мне Мурзик первое слово за несколько лет.

- Привет, - сказал я Мурзику первое слово за несколько лет.

Он помолчал, и голос его был спокоен и устал.

- Теперь ты понимаешь, почему я изменился после смерти Васи? – спросил Мурзик.

- Понимаю, - ответил я, чувствуя несуществующую вину и существующую любовь.

- Ты сейчас можешь говорить? - невпопад спросил Мурзик.

- Да, - холодно ответил я.

Он опять замолчал, и стало понятно, что это не чудо и говорить придётся мне.

- Какие дела у тебя теперь? – спросил я, успокоившись, снимая и и бережно складывая дорожную куртку.

- Идут дела, - ответил Мурзик. – Я немного соскучился по тебе… Вот решил позвонить… Тебе удобно со мной разговаривать?

- Я один, - сказал я ледяным голосом, чувствуя на своём горле неторопливые длинные пальцы тоски. – Мне так вполне удобно. А тебе удобно, Мурзик?

- Нет, -сказал Мурзик другим голосом, - мне не удобно. Мне снова стал снится Хрюк. Он во сне берёт Васю за руку, улыбается мне и уходит от меня, и ведёт его за собой, а Вася никогда не смотрит на меня, он смотрит только на Хрюка и идёт за ним, как его бесплатное приложение. Тогда я начинаю нелюбить Хрюка, пугаюсь этого и просыпаюсь… А ты?.. Ты боишься этого?

- Нет. Я теперь вообще не боюсь ничего подобного. Боюсь только одного – падающего мне на голову кирпича. Это удобно, и это мой совет подобным нам. Ограничь свой страх, и ты сможешь жить с ним. Мы ничего не знаем о существах, сумевших стать хозяевами своего страха. Одно из них – перед моими глазами. Это Цун Чи, подчинивший страх и безвозвратно ушедший в сновидения. И я спрашиваю нас – подчинил он свой страх себе или просто попался в хитроумную ловушку, став рабом чего-то большего, чем его собственные никчёмные страхи? Теперь он выглядит, с нашей точки зрения, маленькой игрушкой бессмысленного бесконечного космоса. Это перспектива для мыслящего существа, Мурзик?

Мурзик снова помолчал, но не удивлялся более медлительности его рассудка. Я ждал.

- Не о том, - сказал Мурзик голосом врача, - сейчас ты говоришь не о том.

- Я читал Достоевского, - остроумно парировал я. – Я даже фильм смотрел. Будут ли возражения серьёзней предыдущего?

- Я скучаю по Васе, - ответил Мурзик упадочным голосом.

- Я тоже скучаю, - сказал я твёрдо (может быть, слегка вычурно твёрдо, но заметно не было). – Я по всем скучаю.

Мурзик помолчал, и я почувствовал слабое отвращение к его неповоротливости.

- Как дела на работе? – спросил я. – Кризис у вас был? Ты вообще-то сейчас там же работаешь?

- Да, в онкоцентре, на той же должности… Кризис… да знаешь, я-то не знаю. Для меня ничего не изменилось. Для меня вообще мало что меняется… Я собирался…

- Мы вам, кстати, реактивы поставляем, - перебил я. – Вроде, деньги у вас сейчас есть.

- Да, - сказал Мурзик опять другим, теперь совсем чужим, голосом. – Деньги есть, выделяют. Мне ещё легче, - я живу на грантах. И у меня своё производство – ещё с две тысячи пятого года… Дим, мне звонят на мобильный по работе. Услышимся ещё.

- Пока, - сказал я, не слыша никакого звонка мобильного с той стороны.

- Пока.

Мурзик повесил трубку, я повесил свою и пошёл на кухню. Этот хрен не знал, что на кухне у меня находится недопитая бутылка водки и его вешанье трубки, в связи с данным обстоятельством, может расстроить меня на каких-нибудь всего минут семь.

Я достал-таки недопитую водку, достал и рюмку и даже достал недоеденную накануне колбасу моего любимого сорта. Тщательно приготовив всё это, я сел перед ноутбуком и включил очередной альбом «Аквариума», а это был уже «Арокс и Штер». Опрокинув первую рюмочку, я забыл о Мурзике и спросил Свинс:

- Что думаешь, Свинс, о размере «бицзи», ибо именно в этом размере приготовляюсь я продолжить своё творчество.

- Удачно, - с готовностью ответила Свинс. – Кстати, это, по-моему, вполне соответствует времени.

- Только вряд ли кто-то сегодня понимает это соответствие, - с готовностью подхватил её Зелёный Слоник.

Продолжайте, думал я, осторожно наполняя вторую рбмочку, продолжайте, не стесняйтесь. Я ведь не стесняюсь же ничего, кроме падающего на голову кирпича. Продолжайте и усугубляйте. Усугублю и я.

И я опрокинул вторую рюмочку.

Хрюша в последний момент с необычайной изобретательностью, а вернее – чудом, не уступила Кроку Северному. Она, конечно, не победила, но если бы она проиграла, её оставалось бы просто выкинуть в окно. Так подумал я и вдруг понял, что Хрюши нигде нет. Испугавшись, я мгновенно стал озираться по сторонам, но тщетно. Я подумал, что, если Хрюша пропала и разбилась, я не смогу больше писать об этих никчёмных существах, и знакомая лёгкость коснулась пальцами моей макушки. Ибо такую же лёгкость чувствует человек, решивший никогда больше не шалить, и с которым неизбежно происходит событие, не шалить после которого кажется уже верхом тупости. И вот этот человек с сожалением сознаётся себе, что не шалить далее не имеет смысла, и вдруг волна знакомой лёгкости забирает его в свои объятья и увлекает прочь от заборов закона, и уносит в беспредельные поля беспричинности, где радостно бродит он, пока не заснёт умиротворённым. (Потом, надо сказать, этому чуваку довольно долго приходится искать выход из болотистой местности, которая, к счастью, оказывается всё-таки не совсем бескрайней. Он долго бредёт по этой жиже до ближайшей просёлочной и, зачастую не имея карманных денег, много унижается, чтобы суровые попутные водители довезли его до его уютного лежбища.)

Я, конечно, вскоре отыскал не нужную никому, кроме меня, крылатую Хрюшу и даже слегка порадовался своей находке.

- Как тебе последняя встреча с Кроком? – глубокомысленно спросил я.

- Хрю, - ответила Хрюша.

- Знаешь, мой двухгодовалый сын разговаривает на два порядка осмысленнее, чем ты.

Хрюша долго посмотрела на меня грустными глазами, и я почувствовал, что моя гордость проходит и приходит что-то похожее на разум, только немного тусклее и бесполезнее.

- Дальше будет проще, - сказал я. – Попробуй заручиться поддержкой Пушинки, это важно. Но это возможно, - попробуй сыграть на её отдалении от Мирь яш Яума.

Хрюша кивнула, как спортсмен тренеру, и я пожалел о недавнем раскаянии. Я закрыл стеклянную дверцу и стал думать о том, что хорошо бы, в самом деле, поменять унитаз, а то и перед гостями другой раз неудобно. Однако, я думал об унитазе с такой ненавистью (незаслуженной хотя бы в силу его возраста), что понял, что продолжаю злиться на Хрюшу.

Тогда я выкинул из головы недостойные меня сантехнические мысли и стал в тупик. Я отчётливо осознал, что думать мне не о чем и ждал прикосновения холодных пальцев свободы, но ко мне никто не прикасался. Решив, что свобода стесняется моей напряжённости, я решил, что мне нужен коктейль. Но коктейля не было рядом, а я и помыслить не мог о выходе на улицу, я был слишком напряжён для таких дел.

И вот тогда я намочил тряпку и принялся вытирать пыль в тех местах, которых раньше не знала моя рука. И внезапно наша квартира стала очищаться и сиять. Она как бы готовилась к жизни лучшей, возвышенной и неопороченной всякими выдуманными ненужностями. Я чувствовал, как сам я причищаюсь вместе с верхними полками и старым кораллом, который, казалось, уже собирается пустить новые побеги. Я увлёкся и уже раза четыре мыл тряпку. Я строил планы о различных домохозяйственных работах и выстраивал их во времени, которого было много и которое даже, на первый взгляд, некуда было девать.

И я увидел, как из-за стеклянной двери смотрит и улыбается мне Хрюша.

Я умею общаться с потусторонним. Звучит тоскливая мелодия губной гармошки, мои глаза медленно закатываются кверху, и я погружаюсь в мистическую полудрёму. Я жду золотого дракона, который являлся в своё время Фунтику, но является сумасшедшая кошка, которая начинает невыносимо тихо выть, постепенно переходя к истерическому ору, и тогда становится видно, что её глазницы пусты и гноятся. Тогда чудовищным усилием воли я материлизую угловатый булыжник и мечу им в кошку, раскраивая в куски её омерзительную голову. Так завершается моё общение с потусторонним, поскольку кроме кошки там никого не было. Теперь ничто не мешает моим глазным яблокам занять прежнее положение, и я просыпаюсь.

В ещё неясной моей голове бредут возвышенные мысли, и руки мои сухи и дрожащи. Лишь постепенно жизнь возвращается к обыденному течению, и вещи пострашнее сумасшедшей кошки вытесняют из сознания воспоминания о пережитом духовном опыте. Люди смотрят на меня и считают обыкновенным человеком, который боится только неожиданно падающего на голову кирпича. Нет ни одного среди них, который смог бы разделить со мной страх перед воющим существом, запертым в неизвестном нам месте.

Но это не худший из возможных вариантов существования. Дракончик Цун Чи, к примеру, вообще года два или три как не выходит из астрала и не общается с миром реальности. Вот уж не хотел бы я такой судьбы: занятно, конечно, посмотреть иногда на сумасшедших кошек да золотых драконов, но хочется ведь и более острых впечатлений, которые даёт нам наш Город.

Он лежит на своей полочке и тихо несётся через космические пространства, а меня заглатывает подземка, несёт по своим внутренностям и выблёвывает с народной массой в каком-то другом месте, а я отряхиваюсь и продолжаю путь, и даже боюсь порой опоздать. Такие страхи недоступны Цун Чи, но мне некогда его жалеть, - мне нужно успевать уворачиваться от кирпичей. Не скрывая некоторой гордости, должен заметить, что мне это удаётся не многим хуже, чем остальным.

Полежай летел в самолёте возле иллюминатора и смотрел облачные пейзажи. Я с лёгкостью мог бы описать ход его мыслей и последовательность действий, но не скучно ли это? Это скучно.

Возникает извечный человеческий вопрос: что не скучно? И, методом исключения отметя хождение в консерваторию, просмотр телесериалов, рассматривание иногородних достопримечательностей, чтение и обучение, свою работу, обжорство и секс, мы неизбежно останавливаем свой взор на любви, которая, оказывается, и есть другое название состояния нескучности. Любить, разумеется, можно что угодно – классическую музыку, путешествия по иным государствам, секс, свою работу, маму или даже склизкого младенца, а можно, например, - фантики от жувачек. То есть именно что угодно. Однако, во взрослом состоянии человек, замордованный жизнью и изрядно подобревший, как правило, не может любить по-настоящему ничего, кроме представителя противоположного пола, потому что это наименее сложно. При этом женщины могут, помимо этого, с той же лёгкостью любить склизких младенцев и мам (любовь их к отцам слишком напоминает любовь к мужчине и может быть отнесена к той же категории). Это даёт возможность женщинам испытать гордость и в тяжёлое время считать мужчину козлом. И тут мы приходим к понятию хорошего взрослого человека. Он, помимо реализации животных своих потребностей, должен испытывать любовь – в соответствии со своей половой принадлежностью. Ненормальным является человек, испытывающий, вместо этого, любовь к чему-то иному, ну, к математике, например. При этом такая ненормальная любовь исключает естественную любовь, на которую у него, вследствие замордованности жизнью, не остаётся сил. Встречаются и такие индивиды, у которых не остаётся сил ни на какую любовь, но это люди бесперспективные и их в нашем эссе не рассматриваем.

Неприглядная картина вырисовывается? Да, не очень-то приглядная. Каков, спрашивается, выход? В начале прошлого века стали всё больше искать выход в отрицании. И получился кривляка Сальвадор Дали, у которого самые наиужастеннейшие его пейзажи не опускались ниже обыденных сексуальных фантазий наширявшегося интеллигента. Как же тогда протестовать? Чем же протестовать, спросите вы. А я почём знаю?! Дали ведь тоже не наивным мальчиком был в 50-е – 60-е годы – Маркса прочёл, Фрейда прочёл, даже знаменитого Ницше прочёл, - а и у него не получилось. А я что же? Только что вошёл в расцвет своих человеческих сил, - и уже такие вопросы! Не знаю я.

- Мирь яш Яум, прилетела, что ли, твоя «серебрянная стая»? – спросил я в нарочито развязном тоне.

- Мне бы, - говорит Мирь яш Яум, - с Пушинкой сейчас помириться. Озверела совсем. Позавчера предложила работать «вместе с ней»… Мразь пищащая! доберусь ещё до неё.

Я без сожаления оставил Мирь яш Яума, как сегодня без сожаления оставил одного из своих сотрудников (остальные от ужаса только рот ладошкой прикрыли!), и стал думать о другом.

Я стал думать о том, что все отрицатели, сюрреалисты, мазохисты и скептики настолько цинично стелятся перед презираемым ими обществом, что это по определению отводит их в последнюю категорию индивидов, выделенную мной в прошлом эссе, - в категорию выродков, не знающих настоящей любви.

И вот этот-то последний вывод и повергает меня в мировую тоску. Оказалось, по итогу, что все идиоты. Живёт такая цивилизация идиотов и медленно переваривает себя. И седовласые астрономы с залысинами недоверчиво смотрят в небо и размышляют, а почему же не было такой суперцивилизации, которая оставила бы в небе свой след? А потому – что не родилось пока существ для этой цивилизации, а те, что родились, начинают убивать друг друга, как только почувствуют, что у них достаточно сил и желания, чтобы достроить башню до неба. Почему-то сразу же у них не только захватывает дух, но корёжатся мозги. Не получается поэтому у них ничего. И не получится, поверьте, - я по себе знаю.

Но интересно, насколько долго мы живём при всём при этом. И «ищем чего-то», как любят выражаться различная сволочь.

Неужели живём мы только за счёт любви, описанной в предыдущем моём эссе? Это было бы настолько грустно, что можно и из окошка выкинуться, но, как видно, моя-то любовь пока посильнее выше перечисленных причин кидаться. И я живу до сих пор. И живу не хуже других, что бы не говорили завистники. Я вон пишу даже кое-чего!

II

Буйство майского лета борется с сонливостью в Полежаевской местности и проигрывает. Теперь, кажется, не сплю здесь я один. Не сплю из последних сил. Только страх уходящего времени держит мои веки открытыми.

Но вот я начинаю чувствовать на себе взгляд ещё одних открытых глаз. Сверху на меня смотрит Сан Пин.

- За что ты избила Быка?

- Для профилактики, - гнусавит Сан Пин. – Слишком высоко поднялся. И слишком быстро. Кто-то же должен был поставить его на место.

Я подошёл к окну и посмотрел на освещённую солнцем территорию. Это не придало мне бодрости. Мне мешали думать мысли о потерянных сегодня минутах.

По комнате бессмысленно кружит жёлтая эльфийка. Утомлённая победой Сан Пин спит стоя, прислонившись к спящему Свиномячу. Из общежития доносится смешанный храп крокодила и кого-то ещё.

Продолжаю бодрствовать и наблюдать волны сонливости, облизывающие стены – медленно и однообразно. Я ловлю минуты, я ещё пытаюсь жить во времени, не отдался ещё на волю этих волн.

Мне не так уж много осталось, как сказал муж одной моей бывшей коллеги – молодой человек лет тридцати. Это он ещё мягко сказал. Тут изначально-то не так уж много даётся. Потом глупцы думают, что в той или иной ситуации человек способен был распорядиться благоразумнее своим временем, если бы пошёл по другой причинно-следственной цепочке… Несчастные, лишённые разума! Ибо только слепой не видит, что никакой другой цепочки нет, и жизнь, точно так же, как и футбол, не знает сослагательного наклонения.

Мурзик Котов. Вот кто мне нужен сейчас. Джек из «Потерянных» отдалённо напоминает мне его, поэтому мне стал немного нравится этот Джек – с тех пор как изменился и стал отдалённо походить на Мурзика. Мурзик Котов не спит, хотя почти уверен, что это ничего не изменит.

С кем останется Кейт? Этот вопрос мучает не только мою жену, но и большую часть многомиллионной аудитории. И ответ на этот вопрос – главная проверка для создателей сериала. Здесь не должно быть предсказуемого решения. То есть если даже Кейт останется одна, а Джек останется с Сойером, - этого будет недостаточно для меня, я разочаруюсь.

Помню, как я в своё время заканчивал подобные истории. «И тут ослик проснулся!» И тут Джек проснулся… Впрочем, да ну их.

Вчера мужик возле палатки настаивал, что День победы – праздник святой и самый главный после Нового года. Я сказал, что с ним трудно не согласиться. Он радовался, что есть возможность накидаться в честь святого дня, а не потому, что жизнь тяжела и скучна, а сам он – серое насекомое из многомиллиардного роя собутыльников.

Божья коровка живёт в Протвино в домике из сухих листьев, который построил Тёма. Она всегда возвращается в него, когда устаёт гулять. Ест она во время прогулки, когда ей хочется, - еды вокруг так много. Иногда она приглашает в свой домик гостей – других протвинских божьих коровок. Они сидят в домике кружком, жуют сочный листок и попивают приготовленную с утра росу. И, конечно, разговаривают – обсуждают последние местечковые новости или рассуждают о более серьёзных вещах. Снаружи дует прохладный вечерний ветерок, шуршат в отдалении человеческие звуки, пробегают запоздавшие муравьи, а в домике – уютно и тепло, и не хочется расходиться, так что две или три божьи коровки под каким-нибудь предлогом остаются там на ночлег. Хозяйка укладывает их на полувысохшие листочки, ложится сама, закрывает окошко, и в домике становится темно…

Утром, попив свежей росы, оставшиеся гости расползаются, и у нашей божье коровки начинается очередной день.

И у меня начинается в это время очередной день, и мои жёлтые зубки готовы окусываться. Тельце моё напряжено и готово, вобщем-то, к работе, но готово также податься в любую другую сторону. Я не похож на божью коровку и не похож на муравья, они не хотят спать днём.

Я бы хотел тогда уж быть божьей коровкой и по вечерам беседовать в домике из листьев за капелькой росы.

- Как красиво цветут вишни! – говорила одна толстая восторженная коровка.

- Это сливы, - поправила её я. – Действительно красивое зрелище! Знаете, в Древнем Китае, а также в Японии божьи коровки весь год ждут этого времени, чтобы насладиться созерцанием подобных цветов.

- Я бы хотела слетать в Японию или Китай! – воскликнула восторженная.

- Ты в Москву поди слетай, - проворчала сбоку старая и тоже веьма толстая коровка. – И до Серпухова не всякой умник доберётся, а Япония знаешь где?..

- Наверно, ужасно далеко! – с готовностью согласилась восторженная. Туда, наверно, только на машине можно добраться… и то долго очень! – поспешно добавила она, заметив насмешливую ухмылку старой коровки.

Ухмылка старой коровки стала ещё насмешливей, и она сказала:

- Попробуй. Присядь в какую-нибудь машину, лучше – дальнобойную. Только не забудь спросить, едет ли она в Японию!

И старая коровка скрипуче, но весело рассмеялась.

- Машина в Японию не доедет, - объяснила я восторженной божьей коровке. Туда лучше на самолёте лететь, только обязательно с людьми, а не в багаже, а то замёрзнешь…

- Как замерзнешь, так и отогреешься! Зимой, небось, посильнее мёрзнем, - вмешалась божья коровка спортивного типа; она доела свой сочный листочек и взяла добавку. – Главное, чтобы энергии хватило.

- Там, пожалуй, похолоднее, чем в Протвино зимой, - осторожно возразила я. – Я думаю, что лучше б…

- Нет, там точно так же, как у нас, - уверенно перебила меня спортивная коровка. – Там и не может быть холоднее минус пятнадцати градусов. Иначе самолёт стал бы леденеть изнутри и упал!

Она откусила от сочного листа и повела надкрыльями. Все на какое-то время замолчали. Я уже подумывала о том, чтобы попрощаться с хозяйкой и отправиться на поиски ночного убежища. Завтра я собираюсь встать ещё раньше, чем сегодня, и отправиться в путешествие. Я хочу слетать в Пущино. Я от многих уже слышала об этом месте и уже почти люблю его, даже во сне пару раз видела. Там сочнее трава, зеленее листва, земля мягче, а птицы – почти не злы и всегда сыты хлебными крошками. Там течёт огромная река, и капли свежайшей росы утром и вечером – с меня величиной каждая.

Я знаю, что нельзя слепо верить чужим рассказам, - тем более, рассказам этих полоумных скитальцев. Но я должна сама увидеть это место и убедиться. Может быть, всё так, как рассказывают, и тогда я останусь там и постараюсь построить свой домик из листьев, - наверно, не такой красивый, как построил Тёма нашей хозяйке, но мне хватит.

Чем ты вообще интересуешься? – часо спрашивают меня и, как правило, именно в таком тоне. Этим они ставят меня в крайне затруднительное предложение. Не могу же я вот так вдруг приобщить другого человека к своим возвышенным мечтам и утончённым фантазиям, открыть ему космические дали моего внутреннего мира. Неподготовленного собеседника такое откровение может сильно шокировать и даже нанести ему серьёзную психологическую травму.

Мурзик, Мурзик… Не хочу писать про Мурзика и божью коровку. Все они – насекомые. А я обезьяна, поэтому хочу писать про обезьян. Но про обезьян писать чрезвычайно тяжело. Они постоянно кривляются, и очень трудно зафиксировать какое-либо из их выражений.

А про Мурзика я не хочу писать ещё потому, что в последнее время он относится ко мне с необоснованной брезгливостью. Я бы всё понял, будь он каким-нибудь чудиком не от мира сего и боялся замараться нечистотами моего мира. Но он-то относится к этому миру больше, чем я, и даже, может быть, в отличие от меня, не знает никакого другого! А туда же…

Он сидит сейчас в креслах у открытого окошка, слушает Шопена и потягивает дорогое сухое вино. Он смотрит в окошко и размышляет обо всяких пустяках. О других вещах размышлять ему сейчас лень. Он устал от глубоких размышлений. И это ещё один повод не писать о нём.

2

Кусатка быстро пролетела через двор к длинному дому, отыскала нужный подъезд, поднялась к окнам седьмого этажа и стала искать открытую форточку. Нашла только одну, едва приоткрытую, ткнулась мордой в щель, но пролезть было невозможно. Несколько секунд повисев в воздухе, видимо, размышляя, кусатка взмыла вверх, перелетела через крышу дома и нашла незастеклённый балкон седьмого этажа. Балконная дверь тоже была закрыта. Кусатка внимательно оглядела комнату через стекло, но никого из своих не было. Тогда она прилегла рядом с железной пепельницей, из которой торчала давно неработающая зажигалка в виде головы лошади, и стала ждать, когда о ней вспомнят.

Через несколько часов она проснулась из-за шумного движения внутри комнаты. В следующий момент она увидела, как поворачивается ручка балконной двери. Кусатка метнулась вниз и с тихим стуком легла на пол возле порога. Дверь открылась, и на балкон вышел гигант. Кусатка дождалась, пока он закурит и скрестит на груди руки, потом бесшумно поднялась в воздух и на бреющем полёте, через порог, пересекла комнату, пересекла другую, миновала коридор и надавила на дверь в третью, закрытую комнату. Дверь поддалась, и кусатка пролетела внутрь, а дверь за ней закрылась.

Кусатка стала подниматься наверх. Пролетая мимо полки шкафа, на которой стояли портрет покойного Хозяина и Драгоценный Котёнок, она быстро поклонилась им обоим – коротким выученным поклоном.

На шкафу стояла чёрная статуя лошади в загоне, а рядом с ней возлежал большой чёрный пёс охотничьей породы. Поклонившись ей, кусатка сказала:

- Кусатка восемнадцать вернулась после разведывательной операции по плану «Опека».

- Рассказывай, - тихо произнёс Чёрная Собака.

- Ситуация, в целом, спокойная. Однако, Свинс проявляет повышенную активность. Может быть, Крок тоже не вполне лоялен, хотя точные подтверждения отсутствуют. Свинс собирается прислать в Октябрьскую местность свинью Пашу – для помощи в систематизации архивов. Настроения других жителей не представляют опасности.

- Что с Сан Пин?

- Сан Пин пока демонстрирует полную лояльность и… обеспокоенность поведением Свинса и Крока.

Пёс немного помолчал, глаза его были полузакрыты. Потом спросил:

- Что ты узнала о Мурзике?

- Не до конца понятно. Видимых причин для его ухода в тень не обнаружено. Предполагаю, что имели место причины психологического характера. Есть мнение, что он ушёл в некую религию, которая запрещает ему заниматься активной деятельностью. Он часто стал встречаться с Мирь яш Яумом.

- А как ведёт себя сам Изумруд?

Кусатка ответила после недолгого размышления:

- Пожалуй, он стал ещё менее активен, чем раньше. Он полюбил прогулки с Мурзиком и разлюбил разговоры с Пушинкой.

Чёрная Собака приподнял веки и благосклонно взглянул на кусатку – почти улыбнулся.

- Отдохни немного, - сказал пёс, - и через пару часов явись к Котёнку, он даст тебе следующее задание.

- Благодарю. Я уже отдохнула на балконе. Не могла проникнуть внутрь.

- Долго?

- Думаю… около трёх – четырёх часов. Пока на балкон не вышел курить гигант.

- Хорошо. Тем не менее пока ты свободна. Явись к Котёнку через два часа, а сейчас позови его сюда.

Поклонившись, кусатка улетела. Веки пса опустились, но он не спал. Сквозь закрытое окно доносились приглушённые звуки автомобилей.

Прошло около десяти минут, и на ездовой кусатке прилетел Драгоценный Котёнок. Он слез с кусатки и подошёл к Чёрной Собаке, пристально глядя на него единственным изумрудным глазом. Впрочем, казалось, что он всегда смотрит пристально, - вероятно, потому, что глаз у него был один.

- Приветствую Чёрную Собаку, - сказал он.

- Здравствуй, - сказал пёс. – Я бы хотел обсудить с тобой положение дел во внешнем мире. Думаю, скоро нам может понадобиться дополнительная поддержка извне. Через два часа к тебе за инструкциями прилетит кусатка восемнадцать. Это толковый разведчик, я бы хотел, чтобы ты дал ему все необходимые указания и наставления… Я хочу, чтобы мы закончили за час, - потом займусь охранниками: сегодня они не впустили разведчика, который нёс донесение мне лично…

- Я к твоим услугам, - сказал Драгоценный Котёнок.

Он щёлкнул пальцами. Ездовая кусатка подлетела ближе и опустилась на землю, выгнув одно крыло, а Драгоценный Котёнок уселся на неё, как на кресло, и сложил лапки на животе.

3

Белый шум внутри мешает, заполнил всю голову. Я не понимаю, чего хочет от меня огненно-рыжий лисёнок, который крутится рядом. Вижу, что у него симпатичная мордочка и он что-то говорит мне. Понять его просто, нужно только хоть немного сконцентрироваться, зацепиться за отдельное слово, но как зацепиться, когда ничего не видно из-за белого шума?

Лисёнок начинает сердиться, и мне становится забавно. Я поднимаюсь на ноги и неуклюже начинаю изображать, как он вертится. Он глядит на меня удивлённо, а потом присоединяется к игре: ему понравились мои движения, он старается двигаться также неуклюже.

Потом прыгает в сторону и убегает в лес. Не знаю, чего он хотел от меня, но он убежал довольным. Теперь, наверно, побежит к своим друзьям показывать, как он умеет кривляться, научит их нашим неуклюжим движениям. Может быть, этой игры хватит им на пару часов. А я тем временем замечаю, что белый шум начинает стихать, - кто-то убавляет громкость.

Вернувшись в реальность, я увидел, как князь Мурзик занимается восточной боевой гимнастикой. Он делал это очень профессионально, поэтому я засмотрелся. По-видимому, это был стиль водяного дракона, хотя тут я могу ошибаться. Многие существа Нового Хозяина тоже смотрели.

- По воздуху лупить неплохо получается, - сказала подошедшая ко мне Сан Пин и презрительно прихрюкнула. – Князь на покое…

Я, по обыкновению, не ответил, продолжая следить за Мурзиком. Но после слов свиньи смотреть стало как-то неинтересно.

Я пошёл в маленькую комнату и открыл стенной шкаф.

- Пушинка, я видел красного лисёнка, - сходу сказал я.

Пушинка, сидя ко мне спиной и что-то жуя, полуобернулась и спросила, где я видел красного лисёнка.

- В лесу… - сказал я. – Я был в лесу… Что ешь? Крупу, что ли?

- Почему крупу? – удивилась Пушинка и обернулась ко мне полностью. – Сухарики с зеленью. Какую крупу ещё?

Я смотрел на белую мышку, младшую из четырёх сестёр, единственную оставшуюся со мной, и жалел, что заговорил с ней про красного лисёнка.

В большой комнате Мурзик уже закончил свои упражнения. Сан Пин ушла в стеклянный шкаф, только существа Нового Хозяина возились тут и там, играя, разговаривая, ссорясь и снова играя. С ними мне было пока скучновато, - слишком юная цивилизация, а культура прежних цивилизаций пока что совершенно не влияла на неё. Мир их был прост. У них не было истории, не было и сомнений в правильности пути. Я давно пытался выделить из их среды какую-нибудь яркую личность, ведь иногда это проявляется у существ в самом раннем возрасте. Может быть, Паутинка? Или ёж-сынок, который чуть не каждый день бегает к Пушинке?..

Я оделся, вышел на улицу, сел в машину и поехал к Мурзику Котову. С дороги я позвонил ему, и оказалось, что он на работе – в онкоцентре.

- Вообще-то, сейчас понедельник, - иронически заметил он, – и большая часть трудоспособного населения – на рабочих местах. Меня-то пока ещё не уволили.

- Может, я к тебе на работу заеду? – спросил я.

- Конечно, заезжай! Я сегодня занимаюсь только бумагами. Сейас я тебе пропуск выпишу… Скажи мне номер машины.

И я поехал к нему на работу.

Здание онкоцентра серело в лучах солнца. Во дворе, среди зелени, сидели на скамейках человекоподобные в полосатых пижамах. Некоторые – худые, с потухшими глазами, другие – вполне здорового вида, были и промежуточные типы. Присутствие их в этом солнечном городском садике казалось неестественным. Картина абсурдиста. Но мне этот пейзаж нравился, я против абсурдистов ничего не имею.

Я завидовал Мурзику. Он мог помочь этим человекоподобным, сыграть одну из главных ролей в абсурдистском спектакле. А я мог только смотреть, а играть – разве что в реалистической комедии с трагическими включениями, для пикантности.

Я поднялся на четвёртый этаж и вошёл в кабинет Мурзика. Я здесь уже был когда-то, только всё забыл. Кабинет был просторным, с большим окном в полстены. Мурзик сидел в кресле за начальническим столом, на котором царил образцовый порядок. Он перебирал бумаги из большой папки, просматривал их и раскладывал в две стопки. Красивое лицо его было абсолютно сосредоточенным, отчего казалось жёстким, а движения рук были быстрыми и выверенными, почти резкими.

Увидев меня, он сразу положил бумаги на стол и, радостно улыбаясь, поднялся навстречу. На плечи у него был накинут белоснежный халат. Он обнял меня.

- Наконец-то, Тима! Ждал – не дождался, когда ты приедешь! А то надоело бумажки раскладывать, сил нет! А теперь есть повод прерваться… А знаешь что? Ты свободен сегодня? Давай погуляем, а бумажки – на завтра или когда там время будет!..

- Мне сегодня к трём надо в центре быть, - сказал я. – А ты можешь вот так взять и отложить эти бумажки на день или на сколько там?..

- Да это вообще не я должен ими заниматься! Посадить кису какую-нибудь, и пусть себе занимается делом. Мне предлагали, а я отказался: не доверяю я этим кисам, сам проверяю… А теперь думаю, что надо согласиться, чёрт с ним! Столько времени на них тратишь, - надоело.

Он снял халат и повесил его на вешалку у стены, а вместо него надел висевший на спинке кресла серый пиджак.

- Так, - сказал он. – А когда освободишься?

- Хрен его знает…

…Мы договорились встретиться у Хрюка на следующей неделе, но, наверно, не встретимся, потому что Мурзик успел надоесть мне уже при этой встрече, а я не хочу, чтобы ещё и Хрюк надоел.

4

Ослиный отряд остановился на границе джунглей. Они разбили лагерь и стали ждать боевых вертолётов, которые должны были прикрывать их с воздуха. Жара была адской, и они вели себя тихо, - не хватало бодрости на громкую ругань и резкие движения. Речи были неторопливыми и преимущественно повествовательного характера.

- Скорее бы летели. Эти пиздюки наверняка уже нас засекли и готовят свои ёбаные укрепления.

- Охуел ты совсем от жары. Какие у них могут быть ёбаные укрепления?

- Ёбаные, говорю же.

Лениво посмеялись.

- Надо ж было назваться драконами…

- Да, если они – драконы, то я, бля… - слон.

- Да ты и так ёбаный жирный слон!

Засмеялись повеселее.

Из кустов за ними действительно наблюдала ящерица – сухощавая, невысокого роста – как почти все красные драконы. Она была одета в какое-то тряпьё, отдалённо напоминавшее маскхалат, в руке у неё было ружьё старого образца, за поясом – нож. Она напряжённо вслушивалась в слова отдыхавших воинов и беззвучно шевелила губами, - как видно, перевод давался ей нелегко. Она радовалась, что сумела подобраться так близко. Теперь надо было получить максимум информации о планах врага. Про кого они говорили, что «скорее бы летели»? Может быть, речь о каком-то виде птиц, прилёт или отлёт которых станет для них сигналом к началу операции?.. Главное, всё точно перевести и запомнить, а там уж будет кому разобраться, что имелось в виду и кто куда собирается лететь. Её донесение передадут в главный штаб, может быть, сам Вождь красных драконов будет слушать его. На лбу Вождя соберётся кожаная складка, глаза нальются кровью и бешено завращаются, его тяжёлый живот колыхнётся вбок, и Вождь скажет:

- Теперь нам всё ясно, драконы, - и объяснит своим великим начальникам планы ослов, и расскажет, что делать, чтобы эти планы никогда не осуществились.

Ящерица хорошо представляла себе это, потому что дважды видела Вождя. Один раз – совсем недавно, когда её и ещё несколько десятков молодых драконов досрочно выпускали из разведывательной школы. Вождь стоял на холме в каких-нибудь сорока шагах от неё, рядом с великим Ущером, которому он поручил произнести речь – для них, выпускников разведшколы. Никогда прежде ящерица не чувствовала такой гордости, она едва не заплакала, - может быть, первый раз в жизни.

…За спиной послышался хруст веток, ящерица быстро, но осторожно обернулась назад, и холодный ужас сжал её юное сердце. Позади, прямо напротив неё, сидел на корточках осёл в военной форме, со спущенными штанами. Он только что уселся и ещё не видел её, но должен был увидеть через секунду. И эту драгоценную секунду ящерица потратила на сомнение, она не могла решить – стрелять или бежать. Но секунда прошла, и осёл дико заревел. От его рёва кровь застыла в жилах разведчика, и она с трудом, как будто во сне или под водой, вскинула ружьё. Осёл упал в сторону, в кустарник, и, уже нажимая курок, ящерица понимала, что промахнётся, и слышала смертельный шум за спиной. Осёл снова заревел и схватился за простреленную руку. Ящерица, вцепившись в затвор и прекрасно понимая, что на перезарядку времени нет, начала оборачиваться, и неизвестно, чего больше было в этот момент в её душе – предсмертного ужаса или стыда. Она не успела обернуться, - ей показалась, что внутри у неё взорвалась граната, и сознание её исчезло.

Два осла расстреляли её перекрёстным огнём. Поэтому ящерице не суждено было увидеть вертолёты, которые появились через два часа и удивили даже бывалых ослиных воинов. Во-первых, вертолётов было очень много, во-вторых, они были вооружены ракетами нового поколения, которых практически никто ещё не видел в действии. А действие их было таким, что проходя потом, на следующий день, по обугленному лесу, ослы поняли, что воевать им, похоже, не с кем.

- Вот всегда бы так, - говорили они. – Вот это артподготовка…

Уцелевшие красные драконы, превратившиеся в маленьких худощавых ящериц в лохмотьях, дрожали при их появлении и, если не имели возможности убежать, чуть ли не падали перед ними ниц.

- Чёрт, даже жалко их как-то…

- Жалей давай… Они тебе сейчас кланяются, как падишаху, а потом, когда ты будешь дрыхать в своей палатке, подорвут тебя, к ебени-матери, какой-нибудь сраной самодельной бомбой!

- Ага, или ебучих ядовитых змей набросают на голову…

Так шли эти ослы сквозь опалённые джунги – посмотреть, не осталось ли кого из тех, кто заседал в главном штабе красных драконов. Шли походным шагом, и

джунгли расступались перед ними.

5

Князь Мурзик не спал. Мышь вошла в его покои со свечой в руках. Она поставила свечу на хрустальный столик, сделанный в виде куба с объёмным изображением Исаакиевского собора внутри. На столике стояла также золотая статуя, изображающая Знание – в виде мыши с россыпью сапфиров на боку и большим сапфировым фонарём в руке.

Мурзик поднял на мышь глаза и улыбнулся ей.

- Спасибо, мышка, - произнёс он с искренней благодарностью.

Она почти привыкла за последние полгода к этой улыбке и к этому тону. Она привыкла к его ночным бодрствованиям, во время которых она приносила ему свечу, чтобы он мог записывать что-то в свою записную книжечку.

«Она почти не удивляется теперь тому, что я пишу по ночам, - писал Мурзик. – Почти все привыкли уже к моему новому образу. Даже Сан Пин, кажется, уверилась, наконец, что я в самом деле стал иным существом, а не веду тонкую политическую игру. Все привыкли и оставили меня в покое. И одиночестве.»

Он заметил, что мышь не уходит, и снова приветливо улыбнулся ей.

- Мурзик, ты пишешь опять о диких свиньях? – спросила она.

- Нет, сейчас я писал о себе.

- А-а… А про диких свиней будешь сегодня продолжать?

- Знаешь, вообще-то, я не собирался… Вернее, я собирался продолжить о них днём, но вот ты сейчас напомнила мне про них, и захотелось продолжить прямо сейчас… Как раз такой же вот тёплой ночью юный летописец Хрю сидел возле тлеющего костра и смотрел на новое звёздное небо, под которое они пришли недавно.

Все спали, кроме часовых, неподвижно сидевших вокруг стоянки, их силуэты темнели в тусклом свете тлеющих костров.

Хрю держал на коленях кусок гладкой древесной коры и что-то карябал на нём заострённым куском камня – то ли рисунок, то ли какие-то письмена, время от времени дуя на угли, чтобы усилить освещение.

«Все, кроме часовых, спокойно спят в шатрах, - писал Хрю, - только я сижу в одиночестве возле догоревшего костра и пишу на этом куске коры, который сейчас – единственный близкий мой друг.»

- Он ведь не знал тогда, милая мышка, что не менее близкий ему друг смотрит на него, читает его летопись и знает, какое великое дело он творит. Просто этот друг живёт спустя несколько тысячелетий после него, поэтому Хрю не может его видеть.

- Жалко, - сказала мышь.

Мурзик с некоторым удивлением заметил, что она слушает с большим интересом и ей, кажется, в самом деле жалко. Обычно она не очень любила такие рассказы… Или ему так казалось?

- Это ничего… - успокоил её Мурзик и вдруг заметил овальный силуэт за дверью.

Он вздрогнул от неожиданности. Мышь тоже вздрогнула и проследила его взгляд.

- Ты, что ли, Паутинка? - спросила она громким шёпотом.

Дверь осторожно открыли, и ёж Паутинка тихо зашёл внутрь.

- Ты меня испугал, - весело сказал Мурзик. – Я как раз разговаривал с мышкой о стоянке диких свиней и подумал было, что часовые проспали и у нас за дверью стоит чужак.

- Я заприметил свет за вашей дверью, - объяснил Паутинка. – Вы пишете о диких свиньях?

- Пожалуй, всё-таки придётся, - улыбнулся Мурзик.

- Откуда вы берёте сведения о них? – спросил Паутинка, он подошёл ближе и, склонив голову набок, смотрел в записную книжку Мурзика.

Князь взглянул на него, и вдруг слёзы счастья подступили к горлу, и он различил за стеклянной дверью очертания другого существа, с огромной головой, похожего на шалтая-болтая, - только не возле самой двери, а в нескольких шагах от неё, хотя там существу не на чем было стоять. Но Мурзика не удивляло, что ночной гость парит в воздухе, потому что он узнал его.

6

Углокрыльница сидела на подоконнике и грустно смотрела в окно. Окно было наглухо закрыто, а щели запечатаны. За окном почти ничего не было видно, кроме густого белого дыма. Сквозь него проступали силуэты кустов смородины.

От душной жары у углокрыльницы кружилась голова. Крылья её были плотно сложены в чёрный угловатый треугольник. Глаза её постоянно пытались закрыться, и она постоянно напрягала веки, не давая им опускаться.

7

Медленно шёл я по узкой грунтовой дороге между полем и лесом. Первый прохладный день этого лета был пасмурным, и иногда начинал накрапывать мелкий дождик, но от этого было ещё приятнее идти.

Я шёл с самого утра и ещё ни разу не останавливался. Я решил, что сделаю привал, когда солнце, которое иногда показывалось из-за облаков, окажется в зените. Я уже немного устал, но это была приятная усталость, потому что я знал, что устаю не напрасно. Как хорошо, что я сумел подняться и отправиться в путь так рано. Теперь, если я и дальше буду всё делать так же правильно, как до сих пор, я смогу за день пройти очень большое расстояние. А если дождь усилится, я укроюсь в лесу и буду отдыхать. И отдыхать будет приятно, потому что остановлюсь я по воле обстоятельств, а не от лени.

Когда солнце вошло в зенит, я прошёл ещё немного и сошёл с дороги в кукурузное поле. Здесь я нашёл маленькую полянку и сел на примятые стебли. Вокруг меня закружились две бабочки-белянки. Они танцевали летний танец, спеша насладиться последними тёплыми днями своей жизни. Вот и сюжет, подумал я, доставая из котомки булочку с изюмом и колбасу. Неторопливо расстелил я рядом с собой белое полотенце и разложил на нём булочку, колбасу и бутылку со сладким чаем. Пока я буду есть, можно сочинить стихотворение про бабочек. Я стал есть и сочинять…

Две белянки кружатся

В кукурузном поле.

Маленькое мужество –

Танец силы воли.

Мужество неведенья

Близкого конца.

Чтоб они ни делали –

Впереди зима.

Чтобы мысли чёрные

Не коснулись их,

Танцы есть задорные

И беспечный стих.

Сочинив стихотворение, я заметил, что не съел ещё и половины из приготовленного, но время было потрачено не зря, и сочинённое стихотворение принесло мне едва ли не большее удовлетворение, чем вкусная булочка с колбасой. Я выпустил стихи порхать вместе с белянками, которые успели отлететь довольно далеко, превратившись в два белые пятнышка, снующие друг возле друга, и я даже не был уверен, те ли это бабочки, которые улетели с моей полянки.

Философская подоплёка сочинённого стихотворения навела меня, тем временем, на мысли о сущности смерти, и мне захотелось послушать «Остров мёртвых», а также посмотреть картину, кажется, Артура Бёркли, вдохновившую Рахманинова. Я размышлял о том, что смерть – не более чем определение прекращения жизни и не может существовать сама по себе.

Но стихотворение улетело с белянками, а булочка с колбасой были доедены, и мне пора было двигаться дальше. Я обернулся через левое плечо и никого там не увидел. Тогда я стряхнул крошки с белого полотенца, аккуратно сложил его и вместе с бутылкой убрал обратно в котомку.

Вернувшись на дорогу, я зашагал в прежнем направлении, только немного быстрее, чем раньше, потому что еда и размышления придали мне сил. И теперь я внимательнее наблюдал за встречавшимися мне по дороге насекомыми – бабочками, жуками, осами, мухами. Все они были, без сомнения, живы, но никто из них не имел понятия о смерти. Поэтому бабочки, которым не суждено было встретить новый год, не завидовали осам, способным жить долго и видеть не одно лето.

Погода разгулялась, солнце уверенно вышло из облаков, но не палило и жарило, как всё лето, а приятно пригревало. Во мне крепло чувство, что путь мой будет удачным.

Потом в нескольких шагах впереди меня перебежала дорогу маленькая мышка – то ли лесная, то ли полевая. Вот создание, подумал я, которое целенаправленно готовится к зиме, чтобы пережить её и увидеть следующее лето. Мы не знаем, что думает она о смерти, но знаем, как борется она за жизнь, чтобы та не прекратилась. Вот что знает она: что жизнь может прекратиться, но её можно продлить.

Вполне логично, что после этого я задумался о том, что думаю о смерти я.

8

Тёмное-тёмное утро.

Не важно, что не надо идти

В детский сад.

Надо идти всё равно

В другое какое-то место.

В темноте.

В пустоте.

Совсем одному.

Под ноябрьским дождём.

Д

На работе время летит незаметно. За окнами парятся южные строители, хорошо слышны мне их дрели и прочие грубые устройства. Не так работаю я. Я работаю головой в прохладной просторной гостинной моего доброго друга. Я набираю пальчиком номер на трёх телефонах и говорю в трубки. Порой мне отвечают, мы разговариваем, а после я всё тщательно записываю в свои книжечки, помечая записи сегодняшним числом. У меня есть и ноутбук, в который я тоже всё-всё записываю. Меня в это время развлекает музыка – то джаз, то – Высоцкий, а то – классическая.

Я думаю, что скоро совсем можно будет выкурить сигариллу. Она уже лежит, готовая, в маленькой медной пепельнице, и красная зажигалка лежит рядом.

Я перепродаю много вещей. Мне нужно пустить по дальним маршрутам гигантские массы.

Много лет назад я пас мелкие массы на Щукинской и пытался гордиться сознанием собственной уникальности. Жалкое это было зрелище. Впрочем, до того зрелище было ещё жальче. Несомненно, я прогрессирую.

Мне теперь очень трудно писать что-нибудь вразумительное, даже труднее, чем отчёты, это я признаю. Но когда писать было легко? К тому же я только что выздоровел и пока что быстро устаю. И то сказать: работаю много и на совесть, съел в обед всего два миндальных пирожных местного изготовления. Правда, пирожные эти очень велики, но правда и то, что одно я не доел до конца.

Под окном ждёт меня железная лошадь с раскалённой под палящим солнцем шкурой. Тоже готовится, как и сигарилла, - везти меня в другой зелёный уголок области. Там готовятся отругать меня за опоздание.

Подожди, лошадь, не торопи меня, ибо я творю. Я пытаюсь творить. Или силюсь, как говаривали раньше существа Полежаевской местности.

Кривляясь и прикрывая от усталости глаза, борюсь я с отупением, стараясь разглядеть за орудием лик противника. Что мне осталось? Сопротивляться тупому молчанию. Подниматься на ноги и стараться идти. Ну, хотя бы на костылях…

Лето продолжает буйствовать за окном. Прекрасно! Жара – не холод, она всегда лучше. Даже для железных лошадей. А как притягательна она для строителей!

Творить я буду не больше часа, так что осталось потерпеть совсем немного. Но скажите это моей голове, падающей под собственной тяжестью. Скажите это моим глазам с мозгами.

…А вот сейчас я почти заснул, то есть фактически утратил пространственные и временные ориентиры, только музыка оставалась единственной ниточкой, соединявшей меня с реальностью.

Реальность ускользает, и мне, пожалуй, не помешала бы ещё одна кружка крепкого кофе, но где взять на него время? Надо же дописать сей документ…

Вот. А зачем мне его дописывать? Ну, зачем?! И никто не может ответить, потому что все существа – кто где.

Внезапно мне предложили посетить спа-салон, и я понял, что прошёл испытание: монстр космоса послал мне сию эсэмэску для пробуждения меня ото сна.

Теперь я проснулся и смотрю снисходительно на работу, отнявшую у меня ещё один день. Да ведь не полностью отняла-то! Вот они – полторы страницы блескучего таланта! И серая бесконечность, частью которой я с ними являюсь.

Жук

Крупный жук барахтался в пыли на асфальте, он сам был уже цвета пыли, лапки его двигались медленно. Видно было, что он уже потерял надежду подняться и шевелится просто для очистки совести.

Что-то заставило меня задержаться возле него и даже перевернуть носком кроссовки насекомое на ноги. Я, вообще-то, по обыкновению торопился и лишь краем глаза успел заметить, что, поставленный на ноги, он продолжал двигать ногами так же вяло. Вероятно, подыхал, увы…

Но, возвращаясь той же дорогой минут пять спустя, я обнаружил, что жук весьма активно перемещается по асфальтовой площадке и уже пробует силу своих запылённых крыльев, которые пока раскрывались лишь на четверть или на треть размаха. Тогда я понял, что спас это существо от позорной преждевременной смерти и возрадовался.

Я ждал, что он прилетит ко мне вчера, но он явился только сегодня вечером. Впрочем, причина у него была уважительная: вчера он должен был долететь до Серебряного Бора – повидать сородичей и рассказать им о городе, это был его долг. А поскольку он был ещё слаб, то решил не возвращаться в тот же день, а переночевать в Бору. Думаю, что дело тут было даже не в слабости, - ему просто не хотелось возвращаться во враждебный город, хотелось остаться среди сосен, кустарников и речной мошкары, близких его сердцу, которых он мог никогда больше не увидеть.

Но он должен был вернуться, чтобы найти меня – своего покровителя. Я был нужен им, чтобы показать дорогу к большим лесам.

Кстати, жук рассказал мне, как он оказался почти без сознания барахтающимся на асфальте рядом с моим домом – как он заблудился в городе и тщетно почти полтора часа искал безопасное место для отдыха (это было непросто, потому что он понятия не имел, какие опасности могут поджидать его здесь), как за ними погнался кто-то чудовищный вроде стрижа (он не успел толком рассмотреть), как, летя на бешеной скорости, он ударился о каменный столб, и счастье, что не прямо лбом, а вскользь, потом потерял ориентацию и опомнился только на земле, оглушённый и неспособный подняться на ноги. Как долгое время он боролся со смертью, раз за разом собирая остатки сил и пытаясь резко раскрыть крылья, чтобы перевернуться через голову, - достаточно простой приём, когда силы есть. Потом мысли его стали путаться, глаза накрывала густая пелена… Временами ему казалось, что он уже поднялся, или что даже уже летит. Он заметил, когда я остановился над ним, и подумал, что я хочу давить его. И обрадовался, потому что очень устал. Я показался ему мирным человеком, и он был уверен, что я сделаю это быстро и немучительно. Почему – трудно сказать, он был тогда в полубреду. И оказавшись на ногах, он всё ещё ждал следующего, решающего удара кроссовки. Только спустя пару минут он понял, что я дал ему шанс, и жук ухватился за него и не упустил. Он сказал, что несколько часов просто сидел в траве, почти неподвижно, а начал передвигаться короткими перелётами, сначала по нескольку метров, потом – всё более

увеличивая расстояния.

Кабанчики

Чёрный кабанчик молча ломился сквозь джунгли в неизвестном направлении. Хруст сломанных веток пугал мелких лесных обитателей и настораживал крупных. Кабанчик не оглядывался и смотрел прямо перед собой. Щетина его была взлохмачена, а пятачок сух.

Существовала ли цель или хотя бы причина этого бега, мы знать не можем, ведь всё это происходило два миллиона лет назад. С другой стороны, не просто так же он ломился.

Но оставим в покое доисторического кабанчика. Я слишком хочу спать, чтобы чувствовать его страх, или решимость, или безумие… Может быть, я уже сплю, - доисторические кабанчики часто присутствуют в сновидениях.

Теперь надо просыпаться. Кабанчики посерьёзнее этого ждут меня наяву. Один осторожно заглядывает в комнату из коридора. Такой же чёрный и ещё более растрёпанный, но без первобытной целеустремлённости в глазах. Смотрит недоверчиво и угрюмо. Правильно делает, ведь он не знает, в каком я сейчас настроении. Могу потрепать его по спине, а могу и пнуть ногой в живот.

Его осторожность понятна мне, но в то же время отвратительна.

Я буду смотреть в окно и не обращать внимания на кабанчиков. Буду изображать безразличие. Это скучно, но необходимо. Он не должен видеть, что я вообще обращаю на него внимание. Тогда он успокоится и пойдёт, например, полежать в ванной комнате, где прохладно.

По стеклу с внешней стороны проползает жук-щелкунчик, которого мы спасли с Тёмой на прошлой неделе (он залетел в нашу местность, не мог найти выход и подыхал от жары). Он не узнаёт меня и тупо кивает головкой. Хорошо бы он снова заполз сюда, тогда посмотрим, буду ли я спасать его ещё раз.

Мне вспоминается протвинская божья коровка-путешественница и другая, которая с домиком. Какие ещё там были божьи коровки?.. Но нельзя думать о них, если не хочешь заснуть прямо на подоконнике, под палящим солнцем! Луше уж думать о кабанчике, не подавая виду.

Вдруг мозг мой проясняется, и кабанчик начинает исчезать. Он до смешного уменьшается в размерах и становится похожим на обыкновенное существо… Да это же ёж-папа! И он не смотрит на меня из-за угла, а зовёт крокодила попрыгать с ним в маленькой комнате. Зовёт тихонько, чтобы не мешать мне работать (он думает, что я работаю).

Тут только я догадываюсь, что у меня насморк и болит горло. Я отправляюсь измерять температуру тела и не беспокоюсь более о кабанчиках. Пусть бегают, где хотят. Какое мне до них дело?

На новом рабочем месте

Ветер осенний

В стенах гудит.

Строгий начальник

На стуле сидит.

Смотрит в компьютер,

Звонит в телефон,

Ручкою пишет.

Меня клонит в сон…

Слышу, как жучит

Сотрудницу он

И выбегает

Из комнаты вон, -

Строен, подтянут,

Не мягок, не груб.

Дождь прекратился, -

И солнышко вдруг

Светит в окошко.

Решётка на нём…

Как не заснуть здесь

Тоскливейшим днём?

Женщина рядом

Работает тоже

С непроницаемой,

Скучною рожей.

Если же выйти

За дверь – за другую,

Там ты узришь

Картину иную:

Шумно смеясь

И друг друга браня,

Менеджеров

Молодая семья

В зале толчётся

Светлом, большом.

Бьёт деловая

Активность ключом!

Здесь не уснёшь ты,

И лучше – назад, -

Туда, где компьютер

И ветер гудят.

Открытие

Цвет раствора в стакане меняется

С синего на красный,

С красного на синий,

С синего на красный,

С красного на синий,

С синего на красный

И обратно.

Человек сквозь очки глядит,

Взгляд то тихий,

То радостный.

Смотрю на человека,

Смотрю на стакан...

Раствор гомогенен

И не меняется.

А человек пьян.

Паша

Небо было безоблачным, и солнце с раннего утра освещало Комнату. Паше казалось, что начинается чуть ли не новая эпоха Полежаевской местности. Наверно, оттого, что ей вскоре предстояла поездка в Октябрьскую местность, куда направляла её Свинс – для помощи Чёрной Собаке в систематизации архивов. Она так давно сидела на одном месте…

Отправляли именно её, потому что она долгое время жила в Октябрьской местности.

- Завидую тебе, - говорила ей Свинс, когда они медленно прохаживались по Дивану в Большой Комнате. – Сама с удовольствием жила бы там. Теперь на звание местности искусств может претендовать скорее Октябрьская местность. Оттуда должно теперь распространяться наше искусство, там – его оплот… Да, пожила бытам с удовольствием. Но в этом году точно не получится, слишком мало времени… А в Октябрьской местности – ещё меньше времени у Чёрной Собаки. Ну, это-то ты и сама прекрасно понимаешь: когда управляешь двумя большими местностями, фактически – целой цивилизацией, трудно найти время для искусства. Да и не в занятиях искусством заключается главный талант нашего правителя.

Паша смутно догадывалась, что Свинс посылает её отчасти для наблюдения за Собакой.

Пускай. Пусть для наблюдения. Сама-то Паша намерена целиком посвятить себя там изучению архивов. Она уже предвкушает запах старинных рукописей, видит пыльные крышки огромных коробов, не открывавшихся годами.

Мирь яш Яум хотел отправиться туда вместо, а потом – вместе с Пашей, но его не пустили. Свинс не пустила.

…Паша вышла из Стеклянного Шкафа, спустилась вниз, прошла мимо пустой двухэтажной автомобильной стоянки и направилась к Окну. Над ней, кувыркаясь в воздухе, пролетели дельфинчик с акулёнком.

Паша смотрела в Окно на солнечные высотные дома, деревья и асфальт с машинами и людьми и вспоминала сегодняшний сон, в котором ей явился бегемот Чжан. Он слетел с неба на изукрашенной античной колеснице, запряжённой парой небольших драконов, один из которых был золотым, а другой – серебряным. В руке он держал свиток. Вручая его Паше, Чжан произнёс:

- Сей свиток – послание тебе, свинья. Проникнув смысл, неси его в себе, - до времени, о коем ты узнаешь в срок. Надеюсь на тебя, Прасковья.

И улетел ввысь. Паша, понимая, что в любое мгновение может проснуться, стараясь не делать способствующих пробуждению резких движений, поспешно развернула список и успела прочесть следующее:

«Пишу сие, находясь на перекрёстке моих сновидений, по милости покровительствующего мне синего бегемота Чжана, отдыхая душой и любуясь качанием листьев на деревьях райской рощи, которая начинается прямо за беседкой.

Я узрел труп легендарного Феникса и постиг преходящую сущность материального существования. Я понял, почему всю свою взрослую жизнь блуждаю сквозь сновидения, стремясь и одновременно страшась проснуться.»

Тут Паша прервалась и посмотрела, по своему обыкновению, на конец послания (так же она поступала со всеми книжками). И там прочла:

«Теперь, исполнив долг по отношению к иным существам, я передам сие писание райскому Чжану, посижу немного в беседке и пойду в рощу – гулять по её тенистым аллеям. Может быть, мне не придётся покинуть её, - по крайней мере, отсюда я не могу разглядеть её границ.»

Вскоре Паша проснулась и по тому, насколько ясно сон отпечатался в её памяти, поняла, что это было послание из мира ушедших. Теперь, стоя у Окна, она снова вспоминала явление Чжана, блистающих чешуёй драконов и гадала, чьему перу принадлежит текст свитка. Его необходимо запомнить и записать в блокнот, который ждёт её в Октябрьской местности.

К Паше подошёл носорог. Потоптавшись на месте, он спросил:

- Хочешь попрыгать со мной? С Подоконника?..

- Нет, носорожик, - ответила Паша.

- А с Дивана?

- Я не занимаюсь прыжками, носорожик, - снисходительно объяснила Паша. – Попрыгай сам.

- Хорошо! – сказал носорог. – Сейчас попробую. Смотри, как я умею!

Он подступил к самому краю и резко подскочил в воздух, сильно оттолкнувшись задними копытами. Перевернувшись несколько раз через голову, он приземлился, снова подрыгнул, как мячик, и, перевернувшись через бок, вскочил на ноги! Покачнулся, но устоял и тут же с восторгом посмотрел вверх на Пашу.

Паша не смогла сдержать улыбки и одобрительно покачала головой.

- Сейчас – ещё! – возбуждённо крикнул носорог и стал стремительно взбираться на Подоконник.

- Совсем неплохо! – разадался голос ежа-папы, который уже успел сделать пару утренних прыжков и стоял теперь на спинке Дивана.

Теперь пристанет ко мне носорожик – не отвяжется, подумала Паша, но она сама была виновата, - не надо было обращать внимания. Однако, как мало надо этим существам для счастливой жизни. И как много нужно нам, «испорченным» древней цивилизацией. За кем из нас будущее?

Пушинка

Крокодил прыгнул с Дивана, полтора раза перевернулся в воздухе и тяжело упал на спину.

- А-аай! – проныл крокодил, медленно поднялся на ноги и стал взбираться на Диван для повторного прыжка.

Ёж-папа смотрел на него сверху и неодобрительно качал головой, типа разве так прыгают?

Ёж-сынок потихоньку покинул Большую Комнату и по Коридору перебежал в Маленькую. Здесь он настороженно принюхался, пытаясь определить, есть ли здесь кто-нибудь ещё из существ Нового Хозяина. Кажется, никого не было. Тогда ёжик осторожно подобрался к двери Стенного Шкафа и стал тихонько скрестись в неё. Минуты две это не давало никаких результатов, и он поскрёбся чуть громче, начиная нервничать.

Наконец, дверь приоткрылась, и из-за неё выглянула белая мышь, одетая в чёрный бархат. Через всё её лицо тянулся глубокий шрам, но ёжику она всё равно казалась такой красивой, какими не могли быть существа его Хозяина.

- Это я, Пушинка, - прошептал ёжик. – Пусти меня, пожалуйста.

- Заходи, малыш, - улыбнулась мышь и открыла дверь чуть пошире.

Как раз в этот момент из Большой Комнаты донёсся громкий бодрый голос ежа-папы:

- Сыно-ок! Ты спишь ещё? Ну-ка выходи!

Ёж-сынок юркнул внутрь Стенного Шкафа, и Пушинка закрыла дверь. Они поднялись на третий этаж и оказались в общежитии существ Первого Хозяина. Оно было совсем не похоже на общежитие, в котором жил ёж-сынок. Здесь у каждого существа было своё пространство и свои вещи, практически своя комната. Здесь было множество рукописей и огромное собрание художественных открыток, а также много непонятных предметов, о которых не знали существа Нового Хозяина.

- Ты опять с утренней зарядки убежал? – спросил ёжа-сынка Крок Северный, проснувшись и мощно потягиваясь, выставляя на обозрение страшные мускулы под покрытой многочисленными рубцами зелёной кожей.

- Ага, - застенчиво улыбаясь, ответил ёжик. – Расскажи мне ещё о Чжане, Пушинка, - попросил он.

- О Чжане лучше всех расскажет Мирь яш Яум, - сказала Пушинка, - но он пока спит. А я лучше расскажу тебе о мышке-полёвке… Садись сюда. Ты завтракал?

- Да, - нетерпеливо ответил ёжик.

- Хорошо. Так вот жила-была мышка-полёвка. Бегала она по полям и лугам, собирала зёрнышки, ловила мелких насекомых…

- Не надо это ребёнку рассказывать, - внезапно перебили Пушинку.

Это была Свинс. Она вышла из своей комнаты и строго смотрела на Пушинку. Мышь немного смутилась.

- Да я бы концовку переделала, - сказала она. – Без комбайна, и вообще всё бы хорошо закончилось.

- Что такое комбайн? – спросил ёж-сынок, глядя попеременно на мышь и на свинью.

- Это большая машина для уборки урожая в поле. Она едет и срезает колоски пшеницы, которые в поле растут. А рядом едет большой-большой самосвал, и комбайн забрасывает собранные колоски ему в кузов.

Ёжик слушал с большим интересом. Никто из его знакомых не умел говорить так умно и красиво, как Свинс. Отчим его – ёж-папа – вообще умел только прыгать… Ёжику даже было приятно, что здешние существа говорят с ним несколько снисходительно, как будто действительно с малышом. Например, если бы кто-нибудь из существ Нового Хозяина сказал ему «большой-большой самосвал», он бы разозлился, а на Свинс он совсем не злился, - ему казалось, что она имеет право разговаривать с ним так. И если нельзя ему пока знать историю мышки-полёвки, значит, тому есть серьёзная причина.

- Хочешь полетать на моей установке? – предложила Свинс.

Занятный малыш, думала она, надо бы заняться им. Явно выделяется из их среды. Постоянно таскается к нам, слушает нудные Пушинкины рассказы…

Они летели на большой высоте, чтобы снизу не могли заметить ежа-сынка, сидящего на крыше установки Свинса.

- На Кухню залетим? – улыбаясь, спрашивал Зелёный Слоник. – Или хватит?

- Давай залетим, - благодушно отвечала Свинс. – Пусть покатается.

А Пушинка стояла на спинке Дивана в Маленькой Комнате, ждала их возвращения. Беспокоилась, что малыш может упасть с такой огромной высоты и сильно удариться, и сама себе удивлялась. В последние годы она беспокоилась только о Мирь яш Яуме.

Они спланировали из-за угла, и ёж-сынок, сразу увидев её, радостно замахал лапкой. И снова Пушинку удивило, как стремительно взметнулась вверх её рука, и ей вдруг захотелось записать это в свой забытый блокнот. Надо попросить Первого Хозяина забрать его из Октябрьской местности, подумала она.

Установка мягко опустилась на спинку Дивана. Довольный ёж-сынок слез с неё и побежал к ждущей его и улыбающейся Пушинке.

Раннеее сентябрьское утро

В шесть часов утра – уже не смертельное время, а младенческое, когда человеку хочется, в основном, только спать, - темно за окнами, и изнутри освещены пока только некоторые из них.

Внутри холодно, и понятно, что ещё не зима, только потому, что внизу не скребут лопатами дворники.

Включаю ноутбук и комнатный обогреватель воздуха. Мог бы спать ещё почти целый час, но хочу отличаться от своих коллег, которые все в это утро, как и в любое рабочее утро, стремятся выспаться. Хочу отличаться от них и от их миллиардных собратьев. Жертвую сном, надеясь выкупить за него свою индивидуальность.

Правда, не стал бы, наверно, жертвовать сном, не будь сейчас пятница и если бы надо было весь день сидеть в офисе. Я бы побоялся, что в этот раз всё-таки засну на рабочем месте где-нибудь с двух до четырёх часов дня.

Мои миллиардные коллеги тоже начинают потихоньку просыпаться. Некоторым из них добираться дольше, чем мне. Кому-то – ехать из пригорода на электричке… Мне сегодня тоже – ехать на электричке, но позже и веселее, с сознанием полезно проведённого утра.

Зато у коллег работа вошла в колею и не мешает их планам. Они преспокойно могут параллельно посещать уроки современных танцев, учить английский, ходить на свидания или смотреть старые голливудские фильмы по выделенному каналу – закрывать, как они выражаются, пробелы в своём образовании.

Они просыпаются сейчас и каждый по-своему борются со сном. Кто-то одним щелчком сбрасывает его со своей постели, стремительно скидывая ноги с кровати, как наездник с лошади; кто-то ведёт мучительный бой с переменным успехом, медленно приподнимая то одну, то другую часть тела, пока ещё не открывая глаз, будто рождаясь заново. Одни с утренней эрекцией, другие с неприятным запахом изо рта, а у некоторых вообще что-нибудь затекло, отлежалось за ночь, - придётся разминать.

И мало кому из них доставляет удовольствие мысль о предстоящем рабочем дне, но почти всех радует мысль о грядущих через несколько рабочих часов выходных, надо только вспомнить об этом.

Поедут скоро на машинах, электричках и троллейбусах вместе с миллиардными собратьями, создавая час-пик.

И все они приедут вовремя. Умостятся на своих рабочих местах, попьют кофе, выкурят сигаретку и приступят к работе. И многие из них начнут-таки засыпать в послеобеденное время, потому что неестественно человеку вставать до восхода солнца, когда снаружи бродят только голодные ночные твари с фосфоресцирующими глазами. Хорошо, что на улицу приходится выходить, когда уже светает. Но скоро, когда под окнами начнут скрести металлические лопаты, и выходить надо будет затемно.

Но об этом мы с моими коллегами пока не думаем. У нас и без того хватает предметов для раздумий. Особенно у меня. Достаточно сказать, что я, ко всему прочему, думаю ещё и о них – своих коллегах. И об их миллиардных собратьях. И иногда, когда взгляд мой проясняется, я даже смотрю в их лица с надеждой и ожиданием.

А они едут на свою унылую работу и думают о ней и своих дурацких приятелях. И о том, чего бы такого сделать, чтобы не было так скучно и бесполезно жить. Но что тут сделаешь, когда приходится каждое утро вставать в темноте и ехать на своё паршивое рабочее место?

А больше мне о них писать ничего не хочется, потому что скучно. Но и про себя писать – занятие не самое увлекательное для половины седьмого утра.

Сан Пин

Сан Пин кружилась по Большой Комнате.

Это редкое зрелище привлекло множество зрителей, которые следили за свинкой с верхних площадок и из общежития. Например, крокодил залез на вершину общежития, а его приятель носорог взобрался ему на спину. Конфетная Собака и некоторые другие существа начали пританцовывать вслед за Сан Пин, правда, не сходя с места.

Из Коридора появился небольшой летающий аппарат – зелёный и блестящий, - плавно спланировал на Стол и приземлился рядом с Ноутбуком. Спустя минуту крышка аппарата откинулась, и из него вышла маленькая зелёная Свинс. Подойдя к краю стола, она вглянула на дотанцовывающую Сан Пин и позвала её:

- Сан Пин, я к твоим услугам.

Сан Пин, сделав последний пируэт, взглянула вверх, улыбнулась Свинс и быстро взобралась к ней.

- Привет! – воскликнула Сан Пин. – Ну, расскажи мне, что нового там происходит.

- Идёт большой передел, - сказала Свинс. – Вчера я получила много информации. Самое интересное, что мыши, кажется, начинают представлять грозную силу…

- Думаю, это не странно, - Сан Пин, наконец, стала совершенно серьёзной. – Во-первых, они и два года назад представляли достаточно грозную силу, а во-вторых, Белая Пика только что стала второй фигурой – тоже, я думаю, не случайно.

Свинс не ответила, потому что мимо них, изящно покачивая хвостом и плавниками, проплыла крупная золотая рыбка, и свинки засмотрелись на неё.

- Так ты думаешь, что мыши могут пойти даже на завоевание мира? – спросила Сан Пин.

- Конечно, пока говорить рано, - ответила Свинс, провожая золотую рыбку взглядом, - но почему нет? Коты вряд ли удержат господство, судя по тому, как они ведут себя сейчас… Правда, они могут делать это специально. Они любят усыпить внимание.

- Это уж точно. Что там остальные?

- У меня пока информация не по всем… Но крокодилы, например, не смогли склонить на свою сторону медведей, что, с одной стороны, удивительно, а с другой – некоторые предсказывали, что медведи набирают силу и лучше относиться к ним серьёзно.

- Да и крокодилы стали терять влияние, - вставила Сан Пин. – Кто сейчас занимает лидирующие позиции? Автозавод ушёл в тень, не говоря уже о Селяте с Полежаем.

Свинс незаметно скривила лицо и продолжала:

- Вот это, пожалуй, - самое интересное на сегодня, в остальном всё происходит пока спокойно и предсказуемо.

- Следующая информация появится сегодня?

- Сегодня или завтра. Соответственно я расскажу тебе завтра или послезавтра.

- Отлично.

Они помолчали немного, глядя вниз, где уже сновали автомобили, управляемые маленькими существами, а над ними кружила неугомонная жёлтая феечка.

- Мне пора, - сказала Свинс и направилась к летательному аппарату.

- Летим назад, - сказала она Зелёному Слонику.

Крышка аппарата закрылась, он приподнялся над поверхностью Стола и, плавно повернув, исчез в Коридоре.

Сан Пин смотрела на машины и думала о прошедшем. Об осле Релле и его хозяине. Их обоих нет уже вживых…

А Сан Пин жива и имеет возможность кружиться утром по пустынной Комнате, а теперь – наблюдать, как резвится в воздухе красавица феечка. Сан Пин ощутила в себе полноту жизни и ответственность. Надо серьёзнее заняться делами местности, подумала она. Огляделась по сторонам и заметила Пашу, спящую в Стеклянном Шкафу.

Сан Пин энергично спустилась со Стола, забралась на Шкаф и, открыв прозрачную дверь, вошла внутрь.

- Паша, просыпайся! – бодро сказала она и для верности толкнула свинку в плечо.

Паша открыла глаза и сонно и недовольно заморгала, обиженно глядя на соплеменницу.

- Вставай. У меня задание для тебя. Необходимо разобраться во взаимоотношениях наших акул и дельфинов. Это первое… Вставай, не тяни! Чем быстрее встаёшь, тем легче – быстрее просыпаешься. Второе… Хотя подожди, сначала выясни про акул и дельфинов, потом я тебе дам второе задание. Поднимайся, поднимайся…

- Я встала уже, - со сдерживаемым раздражением в голосе сказала Паша.

- Молодец! На первое задание даю тебе время до обеда.

- Так осталось же!.. часа два или три.

- Поздно встаёшь. Ничего, пообедаешь чуть попозже. Нам, свиньям, это даже полезно.

Улыбаясь и довольная собой, Сан Пин вышла из Шкафа. Вскоре ли её снова стало серьёзным. Она вспомнила, что о многом забыла расспросить Свинс.

Она вспоминала великие войны, сотрясавшие цивилизацию. Нет, говорила себе Сан Пин, не войны губят культуру, не они – причина падения великих цивилизаций. Наоборот, культура, искусство буйно расцветали в наших местностях как раз после окончания очередной кровавой войны или междоусобицы. А потом всё стало затихать, одновременно, - и войны, и искусство, и культура. Как будто просто пришла зима – неизбежная, ни от кого не зависящая. Наверно, у неё тоже есть своя причина, но она настолько огромней наших войн и нашего мира, что мы не можем увидеть её, как не можем увидеть космос. Космос может видеть только Цун Чи, да и то – не факт… Так же, наверно, заканчивали существование и другие цивилизации, а потом угодливые летописцы сочиняли эпические сказания о великом крушении, потому что обывателям, конечно, страшно воображать себе великое крушение великой цивилизации, но представить, что великая цивилизация медленно затухает, как больной раком старик, - этого они не могут и не желают представлять себе, это гораздо ужаснее. Великое крушение имеет определённую причину (по крайней мере, кажется, что её легко отыскать), а значит, его можно избежать, устранив заранее вредоносную причину. Для этого якобы и нужна история: она учит нас на ошибках прошлого и, в идеале, если мы будем прилежными учениками, способна обеспечить вечное существование нашей собственной цивилизации, во всяком случае, пока солнце не погаснет. Очередная алхимия… Сан Пин пробовала установить причину гибели нашей цивилизации и поняла, что её не существует. Просто пришёл срок, а причины этого – в компетенции богов, если только сами боги способны понять их. Следовательно, логично полагать, что и воскрешение цивилизации – дело божье, сами существа не могут ни инициировать его, ни даже приблизить.

Сан Пин подошла ко мне и решительно заявила, что намерена задать мне серьёзный вопрос, если у меня есть время. Я согласился. Она села рядом, и мы стали смотреть, как тренируются наши прыгуны – ёж-папа, ёж-сынок, крокодил, носорог и увязавшийся с ними Лунтик выстраивались на Диване и поочерёдно спрыгивали на Пол. Ёж-папа при этом всегда вскакивал на ноги, у остальных получалось с переменным успехом, и только Лунтик не вскочил ни разу.

- Давайте попробуем с Подоконника, - провозгласил ёж-папа, и все пошли выстраиваться на Подоконнике.

Сан Пин хмуро наблюдала за ними.

- Уж не будущее ли это новой цивилизации? – сказала она.

Я улыбнулся:

- Думаешь, наша цивилизация начиналась более… красиво? или духовно? или как там ещё?

- Думаю, что, может быть, и более духовно, - произнесла Сан Пин, и её слова расстроили меня, потому что мне нечего было возразить ей, я знал это заранее.

- А что ты хотела спросить?

- Как раз про это… Смотри-ка, папа-ёж не вскочил! Бывает же… Так вот, хотела спросить, не знаешь ли Ты, в чём причина гибели нашей цивилизации?

Я тоскливо смотрел, как толкаются крокодил с носорогом, пытаясь занять выгодную позицию для прыжка.

- Ты меня сегодня решила расстроить, Сан Пин, - сказал я.

- Только не говори мне, что цивилизация «не совсем погибла», - предупредила свинья. – Мне это уже говорили… некоторые. Совсем или не совсем – для меня дело десятое. Ты объясни – почему. Если можешь.

Помолчав, она добавила мягче:

- И потом, кто-нибудь же должен хоть иногда тебя расстраивать, правда?

Я кивнул. Я не мог сказать ей, что цивилизация исчезла после гибели покойного Хозяина, потому что это случилось раньше. Может быть даже, что гибель Хозяина и гибель цивилизации имеют если не одни, то, по крайней мере, схожие причины. Слишком уж тесно были переплетены их судьбы и слишком велико было последнее совпадение.

Но как я могу анализировать это? Впрочем, Рембо зашивал сам себе руку…

- Я не смогу ответить, я не Рембо, - признался я.

Сан Пин вздохнула. Может, он снова кривляется? – думала она. А может, и нет. Может быть и такое, что ему лень об этом думать. А может быть, и вправду они тоже не знают… Она продолжала следить за прыгунами, которых осталось четверо.

- Мне надоело, - капризно сказал Лунтик. – Давайте лучше поиграем в прятки.

- Нет, - сказал крокодил. – Давайте лучше немножко попрыгаем ещё, а потом поиграем в прятки!

- Мы и так уже прыгаем не немножко! И скоро уже ужинать. А в прятки тогда не успеем!

- Нет! – дружелюбно повторил крокодил. – Давайте немножко попрыгаем, потом немножко поиграем в прятки, а потом будем ужинать! Давай, Лунтик, так сделаем?

Сан Пин ухмыльнулась.

Сатурн

Сатурну снова снилось, как он подхватывает налету падающего с табуретки покойного Хозяина, и тот благополучно приземляется на пол, ничего себе не сломав. К Сатурну подбегает запыхавшаяся Жемчужина со своим изукрашенным топором в руке и хлопает его по плечу:

- Фу! Как это ты успел? – взволнованно говорит она, превращаясь в Фунтика. – Я бы, наверно, мог не успеть, - и вытирает вспотевший от волнения розовый лоб.

- Неплохая реакция, - замечает стоящий неподалёку Феникс, расплываясь в благодушной улыбке.

Тем временем покойный Хозяин превратился в Нового Хозяина и, вставая на ноги, говорит им:

- Ничего страшного. Ничего страшного, Сатурн, ничего страшного…

И на глаза Сатурна наворачиваются слёзы.

Проснувшись, Сатурн немедленно вспомнил, что вчера Паша так и не попала в Октябрьскую местность. Теперь, возможно, она внимательнее прислушается к его предложению.

Но тут Сатурн вспомнил про свой сон, и с удовольствием прокрутил его у себя в голове. Дверь Стенного Шкафа была открыта, остальные существа давно уже не спали, занимаясь своими делами, только неподвижно лежали в своих постелях Цун Чи и Зайч Серов, привычные, как предметы интерьера. С улицы второй день подряд светило летнее солнце.

В комнату к ним вошёл князь Мурзик, в сопровождении своей мыши. Мирь яш Яум поднялся ему навстречу.

- Приветствую, Изумруд, - сказал ему князь. – Я приглашаю вас на прогулку.

Когда коты удалились, Сатурн подумал, что неплохо бы и ему прогуляться. В отсутствие Нового Хозяина, он гулял каждый день, иногда по несколько раз. В Октябрьской местности, думал он, я смогу жить так всегда, только бы перебраться туда. Это и есть абсолютное счастье. Жить на свободе и не прятаться, жить безопасно и спокойно. Долго и счастливо. Да там даже и самку-тюлениху можно найти – из аборигенов… Долго и счастливо. Без переворотов и войн, без искусства и боевых упражнений, без конкурентов и хозяев.

Вот для чего необходимо проникнуть в Октябрьскую местность, - там безопасно, по крайней мере, сейчас. Позиция в этом вопросе у Сатурна сильная. По его легенде, он должен отправиться туда на поиски Золотой Черепашки, пропавшей безвести около трёх лет назад. Дальше, даже не найдя черепаху (а её, скорее всего, найти уже невозможно), необходимо будет войти в доверие к Чёрной Собаке, являющейся правителем наших местностей, и тогда можно спокойно оставаться там на определённый срок, тем более что здесь по нему вряд ли кто-нибудь будет скучать.

Размечтавшись о туземных тюленьих самках, Сатурн не заметил, как оказался на Кухне. Здесь пахло шоколадным кремом, а с потолка свисала похожая на подержанную летающую тарелку люстра – та же, что висела и при знаменитом падении, и задолго до рождения Сатурна. И здесь не было, кроме него, ни одного существа.

Как полюбил ты уединение за эти годы, обратился к себе Сатурн. Да и могло ли быть иначе? Единственный способ вернуться к существам – уехать. Оставить, по возможности, всех, с кем знаком, и, по возможности, затереть память о них. А для этого нужны новые существа и яркие новые впечатления, которые слой за слоем лягут на чёрные пятна прошлого, постепенно скрывая их. Как краска, у которой есть такое свойство – укрывистость. Если укрывистость хорошая, достаточно одного слоя, чтобы полностью скрыть чёрное пятно…

Побродив немного по пустынной кухне, Сатурн всё же отправился в Большую Комнату. Там прыгали с Дивана, ездили автомобили, плавали в воздухе дельфины и круглая рыба-ёж, Паутинка собирал деревянные головоломки, Сан Пин наверху оживлённо беседовала о чём-то с Карлсбергским Слоником. Сатурн, стараясь не привлекать ничьего внимания, забрался на Стол и устроился между проводов позади Ноутбука. Здесь никто не замечал его, а он мог довольно неплохо обозревать местность.

- …Никто и не знает, - говорил Карлсбергский Слоник. – Мыши могут в этот раз проиграть очень крупно… А посмотри на крокодилов! Ты могла подумать, что они не справятся с медведями? Так они же и с лисами не могут справиться!! Говорю тебе, грядёт глобальный передел мира человекоподобных.

- Да ничего не грядёт, - говорила Сан Пин. – Анаконды, свиньи и коты будут всё делить. Как обычно… Ну, и мыши, может, ещё подтянутся.

Слоник промолчал, и Сатурн представил себе, как он недоверчиво качает головой.

Сон осьминога

Осьминог всплывал на поверхность и снова погружался в глубину. Он засыпал. Засыпая, он начинал подниматься к поверхности, как выпущенный из рук воздушный шар. Он старался сконцентрировать свои мысли, но они были желеобразными и проходили сквозь щупальца. Глаза осьминога были широко открыты, но предательская плёнка незаметно затягивала их снизу вверх, и он понимал вдруг, что уже ничего не видит и плывёт вслепую.

И осьминог спохватывался и выныривал из глубин сна, направляя своё тело в глубины океана.

Так плыл этот измученный морской житель. А потом стало мелко и можно было плыть у самого дна. Щупальца его волочились по песку, в который хотелось зарыться. Недели на две. Или на четыре, пока полностью не выспишься.

Он уже забыл, когда в последний раз не хотел спать. Так же забыл он, как зовут его родственников и есть ли у него друзья. Он думал только о том, чтобы сохранить правильное направление, если только об этом можно думать. Иногда холодная струя касалась его бока, и тогда спать хотелось ещё сильнее.

Осьминог плыл к коралловому рифу. Зачем он к нему плыл, было неизвестно, но, разумеется, вполне понятно. В те времена коралловые рифы служили центрами культурной жизни океана.

Морские звёзды пластались, размазанные по дну. Других звёзд не было в этих водах. Морские огурцы смотрели отстранённо и как-то сонно, а потом начинали подниматься вверх, вращаясь как перемешивающий элемент в лабораторной колбе. Осьминог удивлённо провожал его глазами, пока не понял, что поднимается сам, а огурцы видит во сне.

Ему необходимо было подкрепиться морской шоколадкой, но в этой части океана достать её было почти невозможно.

Какая-то туча медленно проплыла над ним. «Касатка,» - подумал осьминог, отогнал сон подальше и поплыл быстрее.

Трудно сейчас сказать, в какое время дня это происходило, и что впоследствии произошло из этого путешествия. Я думаю, что в конце концов сонный осьминог наткнулся-таки на морского ежа, проснулся полностью и поплыл себе в ближайшую пещеру – пожрать и отоспаться.

Мне теперь следить за ним ни к чему, потому что я отогнал от себя свой сон и могу снова заняться интереснейшей работой. Или посидеть, помечтать на рабочем месте.

Хрю-Хрю

Хрю-Хрю праздновал День рождения на даче. Мероприятие проводилось в стиле романтизма. В первой части участвовали родители в парадных одеяниях, повсюду развешены были гирлянды и всякое такое. Сам Хрю-Хрю был в белом костюме с ярко-голубым галстуком и золотыми пуговицами.

После ухода родителей гости, почувствовав некоторую свободу, развеселились. Кто-то занялся практически нетронутыми ещё запасами алкоголя, кто-то танцевал попсовые танцы, потому что решились, наконец, включить радио и поймать нормальную музыку.

Хрю-Хрю танцевал с красивой свинкой, в которую был влюблён, и старался быть если не остроумным, то хотя бы не слишком зажатым, из-за чего иногда слишком громко смеялся и сердился на себя за это. Свинка владела ситуацией и вообще чувствовала себя здесь, как рыба в воде, в отличие, например, от других, менее красивых свинок. Невозможно было понять, что она думает об имениннике.

Хрю-Хрю предложил пойти на холм запускать фейерверки. Это внесло дополнительное оживление, и он с беспокойством отметил, что сильнее всего оживились гости, которые занимались до этого запасами спиртного. Например, длинный сухощавый Вася немедленно встал на ноги и, прихватив за горлышко только что открытую бутылку белого вина, двинулся к выходу, свободным копытом доставая из кармана джинсов сигареты. Смотрел он перед собой так, словно пошёл бить кому-то рожу.

Был уже вечер, часов десять, и лес начинал темнеть, а в поле ещё было светло, и на горизонте небо было оранжево-красным. Было так спокойно вокруг, что Хрю-Хрю почти пожалел, что придётся запускать фейерверк. Куда приятнее было бы погулять здесь с Ксюшей…

Но фейерверк, безусловно, удался. Как ни странно, он очень гармонично нарушил эту природную идиллию – оживил её своими разноцветными огнями и сухим треском. Пьяные гости сразу отошли на второй план, и громче всех восторженно визжали свинки, а свины носились между ними, и было очень весело. Хрю-Хрю понял, что его праздник действительно удался, и успокоился. Он смотрел, как смеётся, повизгивает и стучит в ладоши Ксюша, как лицо её освещается разноцветными вспышками, и ему казалось, что они перенеслись на пару веков назад, в старинную усадьбу – его старинную усадьбу. И можно не беспокоиться о завтрашнем дне, потому что всё известно лет на сто вперёд и устройство мира вполне объясняется классической физикой с богом-часовщиком творцом-человекоподобным. Поэтому он почти без страха поцеловал Ксюшу в щёку. Она немного улыбнулась и кокетливо покосилась на него. Хрю-Хрю был, наконец, счастлив.

Фейерверк заканчивался, но он занял всего четверть часа, и никому не хотелось уходить в дом. Кроме Васи с двумя приятелями, у которых кончились запасы, и им ничего другого не оставалось, как вернуться к источнику. Под воздействием романтической атмосферы гости частично разделились на пары. Остальная группа собралась вокруг пары, которая жила вместе уже не один год и в уединении не нуждалась.

Ксюша взяла Хрю-Хрю за руку.

- А где река? – ласково спросила она. – Давай сходим на реку?

Хрю-Хрю представилось купание в реке вдвоём, и он страшно возбудился. Они отправились на реку. На берегу Ксюша сняла сандалии и помочила ноги.

Конечно, вода была холодная, и купаться было нельзя, зато они были здесь одни. И здесь было так красиво и спокойно, что сексуальное возбуждение Хрю-Хрю сменила вдруг нежность, и он совсем уже без страха подошёл к свинке и обнял её за плечи. Она прислонилась к нему спиной, Хрю-Хрю поцеловал её за ухом, и тогда она повернулась и стала целовать его в губы.

Так Хрю-Хрю первый раз поцеловался со свинкой. Именно так, как он и хотел, не так, как это случалось с Васиными приятелями.

Они вернулись в дом, держась за руки. Почти все уже были на месте – не хватало только двух загулявшихся пар, - и веселье продолжалось. Собственно говоря, теперь-то и началось настоящее веселье, неофициальное. Сева и Алина по очереди играли на Севиной гитаре, один из Васиных приятелей неподвижно спал, сидя на маленьком диванчике в углу террасы, и его, подумал Хрю-Хрю, надо бы перенести в комнату, и хорошо бы он не заблевал там всё.

Хрю-Хрю старался развлекать Ксюшу, но теперь это было трудно. Очарование речки прошло, и вокруг было множество человекоподобных, умевших развлекать лучше или значительно лучше. Чтобы раскрепоститься, Хрю-Хрю выпил пару бокалов вина. Больше пить было опасно, поскольку, во-первых, он был хозяином и должен был держать ситуацию под контролем, и, во-вторых, нельзя было как-нибудь опозориться перед Ксюшей. В определённый момент он даже начал завидовать Васе.

Хрюша

В Европе сейчас прохладнее, думала Хрюша. Она почему-то очень ясно вспомнила улицы Будапешта. И поняла, что они не остались в прошлом, а продолжают существовать и жить своей жизнью. Вполне вероятно, что они будут жить дольше неё, - может быть, ещё дольше, чем жили до сих пор.

Она вышла из Комода, включила ноутбук и начала писать:

«Огромные тёмные волны разбивались о скалистый берег. Это было только началом, надвигался настоящий шторм. Совсем недалеко от берега стоял тёмно-серый, под цвет скал, готический замок – не очень большой, но казавшийся высоким из-за отсутствия поблизости каких-либо других строений.

В замке было тихо и светло, а особенно светло было в комнате на третьем этаже, где ярко горели свечи и маленькая девочка играла с маленьким розовым поросёнком, на шее которого был повязан голубой в белую горошину шёлковый платок.

Внизу, на первом этаже замка, в самой большой комнате, дедушка девочки лепил скульптуру. По краям комнаты стояли другие работы, большинство из которых были накрыты серыми лоскутами. Скульптура лепилась в середине комнаты и пока представляла собой влажную бесформенную груду. Но девочкин дедушка, сверкая глазами, сначала выжигал нужные места взглядом, а затем могучей рукой вырывал оттуда куски глины. Иногда он, наоборот, брал кусок свежей глины в руку и почти швырял её с размаху в нужное место будущей скульптуры. Потом он бросался к груде и начинал оглаживать и разминать появившуюся выбоину или выпуклость. Дедушка был ещё совсем не стар и одет в грубые штаны и огромный фартук. Его длинные седеющие волосы и борода были бы гладкими и чистыми, если бы не были забрызганы свежей глиной.

Хозяйка, жена скульптора, находилась на кухне и проверяла, как служанка готовит ужин. Он заглянула в кастрюли и посмотрела, что происходит на открытой сковороде.

- Молочко для Магдочки готово? – спросила она.

- Готово, - живо ответила служанка и, улыбнувшись, показала на маленький деревянный кувшинчик. – И для её дружка Пига приготовила, - добавила она и показала теперь на эмалированную мисочку с нарисованной на ней клубничкой.

Хозяйка улыбнулась, напоследок окинула кухню рассеянным взглядом и вышла.»

…Хрюша задумалась. До сих пор писать было легко, но теперь возникла небольшая проблема: требовалось придумать сюжет. А зачем? Зачем обязательно сюжет? Ведь есть же книги без сюжета… Пожалуй, она будет писать без сюжета. Да и как можно знать сюжет заранее, когда пишешь о реальности? Кому это под силу, богу? Да и то неизвестно, мы же его об этом не спрашивали. Например, полчаса назад Хрюша думала, что замок на скале посетит человекоподобный, для каких-то целей проникший в этот мир, а теперь она почти уверена, что никакого человекоподобного не будет.

«В детской игрушек было много, но они были разложены в идеальном порядке: куклы мирно спали в кроватках, мальчики – под голубыми, а девочки – под розовыми одеялами, мячики выстроились у стенки по росту, лошадки стояли в загончике, а уточки и два лебедя плавали по картонному пруду.

Магда с Пигом готовили к выходу из порта огромный императорский фрегат, капитану которого было поручено отвезти королевских звероловов к островам почти загадочной Океании, где им предстояло отловить ценные экземпляры для королевского зоопарка. Плыть предстояло через Средиземное море, кишащее пиратами, поэтому корабль был отлично вооружён и на борту было много военных. Магда очень надеялась, что им удастся вывести фрегат в открытое море до приезда родителей, потому что в противном случае начало экспедиции пришлось бы отложить на неопределённый срок.

- Пиг, выгляни в окно, - попросила девочка. – Не видно там нашего авто?

Пиг подбежал к окну, влез на стоявшую на полу тумбочку и, поставив передние копытца на подоконник, стал смотреть.

- Ну что? – спросила девочка.

Пиг посмотрел на неё и помотал головой.

- Не видно? А там что, буря собирается?

Пиг кивнул и прихрюкнул.

- Да уж, - сказала девочка и посмотрела в сторону окна с некоторой тревогой. – Ну, у них автомобиль хороший, а папа водит аккуратно… Ладно, значит, у нас есть немного времени.»

Хрюша вдруг поняла, что, кажется, знает сюжет. Только хорошо ли это? Не становится ли её история предсказуемой? Но даже если и так, что поделаешь? Насильно менять сюжет – ничем не лучше, чем насильно придумывать его из ничего.

«Автомобиль медленно въехал в открытые ворота и остановился возле самого замка. Было уже совсем темно из-за закрывших большую часть неба свинцовых туч, а ветер завывал так сильно, что практически не слышно было треска двигателя. Двигатель затих, фары выключились, и девочкины родители, выйдя из автомобиля, наперегонки кинулись к входной двери. Не успели они дёрнуть за верёвку звонка, как дверь распахнулась.

- Скорее, прошу вас! – воскликнул стоявший на пороге старенький дворецкий и нетерпеливо замахал рукой, зазывая их внутрь.»

Хрюша наблюдала воздушные пируэты жёлтой феечки, её оживлённый взгляд становился всё задумчивее. Есть ли такие маленькие существа у Магды, думала она. Конечно, есть! Вот только какие именно? Понимать это довольно важно. Это маленькие деревянные фигурки зверей, матросов, солдат, эльфов и троллей.

Жёлтая феечка опустилась на Диван и принялась кружиться на одной ножке. Хрюша снова засмотрелась на неё, как и Паутинка, медленно выползший из общежития.

- Что-то вы совсем перестали выходить, - сказала ему Хрюша.

- Да и вас не часто видно последнее время, - возразил Паутинка. – Уж не из-за жары ли?

- Ты прав, - согласилась Хрюша, - на такой жаре особенно не развернёшься, если ты не крохотная феечка. А чем же вы занимаетесь в общежитии?

- Да порнографией разной они там занимаются. На что мозгов хватает, тем и занимаются.

Хрюша против воли усмехнулась.

- А ты чем занимаешься, если не секрет?

- Я занимаюсь своей порнографией. Говорю же – у кого на какую порнографию мозгов хватает.

Хрюше было немного обидно, что ёжик не хочет с ней разговаривать. Он, правда, ни с кем не жаждал поговорить, но это дела не меняло. Казалось, что он считает Хрюшу недалёкой особой, одной из массы других-прочих.

Хрюша повернулась и пошла в Комод. Паутинка не знает, что она – не одна из толпы, и она не собирается его разубеждать: он поймёт это сам, когда захочет понять. А ей необходимо продолжить рассказ.

«Ветер наполнил паруса фрегата, и он медленно развернулся к выходу из бухты. У девочки с поросёнком перехватило дыхание, столь величественным было это зрелище.

Как раз в этот момент они услышали шаги за дверью. На пороге появилась бабушка.

- Магдочка, скорее пей молочко (сейчас принесут тебе) и спускайся, - мама с папой приехали!

Девочка смотрела на неё удивлённо:

- Уже?! Как же Пиг их не заметил? Он только что в окно смотрел.

- Мало ли как… Темно там и буря, не видно ничего. Вот молочко. Пей и спускайся!

Вошла служанка с подносом, на котором стояли девочкин кувшинчик с чашкой и поросёнкова миска. Служанка поставил поднос на маленький столик и ушла вслед за бабушкой.

Девочка быстро поднялась на ноги, подошла к подносу и налила молока в чашку. При этом она давала указания поросёнку:

- Мне надо торопиться, ты слышал, поэтому, пока я пью, возвращай корабль. Потом я пойду, а ты спокойно попьёшь своё молочко.

Поросёнок подбежал к причалу и начал делать знаки передними копытцами и громко хрюкать. На корабле услышали его и повернули к берегу. Наверняка, это не понравилось ни команде, ни пассажирам, - слишком долго они уже ждали отплытия, но выхода не было. Когда девочка допивала вторую чашку, корабль был уже пришвартован на прежнем месте, паруса были спущены, а военные курили на палубе папиросы. Поросёнок вопросительно посмотрел на неё.

- Умничка, Пиг, - похвалила девочка. – Держи теперь своё молочко… Вот, только пей не очень быстро, оно, по-моему, холодноватое. Мне пора спускаться, а то будут нервничать. Заодно узнаю, купили они ту книжку, которую мы с тобой заказывали…

Она поставила миску возле поросёнка, и он стал мелкими глотками пить своё молоко. А девочка вышла из комнаты и, стуча босоножками, поскакала вниз по лестнице.»

Хрюша прервалась. Пока ещё можно повернуть рассказ в любую сторону, хоть комедию из него сделать. Но вот теперь, видимо, будет поворот, который определит всё дальнейшее. Вероятно, на этом месте стоит остановиться и подумать. Великие писатели вообще годами обдумывали свои произведения, если только у них не было проблем с деньгами. Писали подробные планы, делали какие-то предварительные зарисовки, а когда писали само произведение, то сначала – обязательно начерно… Впрочем, у них компьютеров не было. Разве я не хочу быть великим писателем, спросила себя Хрюша. Нет, ответила себе она же, я хочу писать великие произведения.

И когда она сказала себе это, ей вдруг стало очень спокойно и светло, потому что солнце взошло над её будущим. Но теперь она тем более не могла продолжить рассказ, чтобы только что пережитое яркое впечатление не отразилось на его страницах, где ему не место. Придётся пережить это впечатление и подождать, пока оно превратится в осознание пути.

Радостно вышла свинья из Комода. За окном было так же солнечно, как в её будущем. Жара не спадала, и в Большой комнате никто не гулял. Хрюша не спеша прохаживалась по Дивану и думала о сюжетах своих будущих сочинений. Например, она хотела продолжить повествование о диких свиньях, которое начал легендарный свин Фунтик. Также можно обратиться к истории Полежаевской местности… Да и не только Полежаевской, но и Автозаводской, и Селятинской! Сколько событий, сколько личностей!.. Ведь это можно сделать в виде величественного эпоса! А публиковать свои сочинения она сможет, вероятно, даже под именем Хозяина. Это позволит распространять их через Интернет.

«- Как твоя подружка? – спросила мама.

- Да я же с ней не дружу, - ответила девочка. – Просто приходится иногда развлекать её, когда они сюда приходят.

- Смотрите-ка, развлекать, - иронически произнёс папа.

Лицо мамы стало озабоченным.

- Если так относится к подругам, можно остаться совсем одной. Ты же этого не хочешь?

В её вопросе прозвучала просительная интонация, но девочка равнодушно пожала плечами.

- Тебе что, скучно с ней играть?

- Да, очень скучно, - живо ответила девочка, глядя на мать. – А иногда – очень неприятно.

- Почему?

- Потому что… она начинает волноваться, когда играет в глупые игры. И не может сама остановиться… Противно смотреть.

- А почему ты решила, - вмешался папа, - что её игры – глупые? Может быть, она считает глупыми твои игры? И считает тебя заторможенной, потому что ты, как ты выражаешься, не волнуешься, - то есть не заигрываешься, как остальные её подружки?

Девочка задумалась.

- Может быть… считает заторможенной. Она довольно глупая, так что, может, и считает.

- Магда, а кто умный? Ты, вообще, часто умных детей встречала? – мама заметно волновалась.

- Нет, - сказала девочка, она теперь смотрела в тарелку.

Но тут вступилась бабушка:

- Дайте вы ей доесть!.. Та девчонка действительно глупая… Недавно спрашивает меня: «А ваш замок сделан из камушков или из железа?»

- Просто кретинка, - усмехнулся папа.

Мама очень серьёзно посмотрела на девочку и сказала внушительно:

- Магда. Нельзя так свысока относиться к людям. Тем более, если ты ещё сама не сделала ничего выдающегося, ничем себя не проявила… Ты можешь остаться совсем одна, и поверь, что тебе тогда придётся очень тяжело.

Девочка удивлённо взглянула на маму и, видимо, хотела что-то спросить, но передумала. Мама продолжала говорить уже более мягким тоном, а она в это время думала о том, что сейчас происходит на борту фрегата. Она забыла сказать Пигу, чтобы он присмотрел за командой, - как бы они не спились от безделья. Подумаво Пиге, девочка вспомнила, что обещала ему спросить про книжку, и посмотрела на маму, которая как раз заканчивала:

- Ты согласна со мной, дочь? – спросила она в заключение.

- Да… - ответила девочка. – Мама, папа, вы купили мне книжку, которую я просила?

- В машине оставили. Потом принесём, хотя… при таком поведении… - игриво произнёс папа. – Сейчас всё равно придётся за сигаретами идти.

- Господи, ты и сигареты оставил?

- Плащ надень обязательно! – предупредила бабушка. – Там буря уже – вовсю.

- Спасибо! – сказала девочка папе и встала из-за стола. – Дедушка, ты не закончил ещё лошадку?

Скульптор, тоже поднимаясь из-за стола, довольно усмехнулся.

- Нет, работы ещё много. Если хочешь, пойдём посмотрим.

- Нет, лучше завтра посмотрю, а то впечатление испортится.

Ей нужно было поскорее вернуться наверх.

- Книжку-то нести? – спросил папа.

- Конечно, пап. Я потом заберу её.

И она поскакала вверх по лестнице.

Папа был видимо недоволен тем, что она не стала дожидаться, пока он принесёт книжку. Мама вздохнула.

- К Пигу своему побежала, - сказала бабушка.

- Вся детская её Пигом пропахла, - грустно сказала мама.

- Хорошо, что не крокодил, - спокойно сказал папа. – Впрочем, я предупреждал.»

Хрюша остановилась и прихрюкнула от удовольствия. День начинался совсем неплохо. Кроме того, утром Сан Пин рассказала, что свиньи накануне одержали важнейшую политическую победу над мышами и теперь имеют все шансы занять главенствующее место в мире человекоподобных.

За окном ничего не изменилось – жарко и солнечно. Хрюше захотелось на улицу. Везёт Паше, она, наверно, скоро всё-таки отправится в Октябрьскую местность.

Она стояла на Подоконнике, глядя в Окно.

«Когда фрегат превратился в маленькую точку на горизонте, девочка велела поросёнку ложиться спать.

- Я скоро приду, - пообещала она, и поросёнок стал устраиваться на своей подстилке возле её кровати.

Девочка вышла из комнаты и тихо спустилась по лестнице на пролёт ниже. Отсюда было слышно, что говорят в гостиной. Там сейчас говорила мама и говорила она как раз о ней, как и предполагала девочка. Мама волновалась, что дочка совсем не хочет играть с другими девочками, предпочитая им общество своего домашнего поросёнка.

- Что вы хотите? – отвечал папа. – Я предупреждал вас не один раз…

- Чем предупреждать, ты мог бы сделать что-нибудь сам! Она твоя дочь… - раздражённо сказала мама.

- Свежая мысль, - насмешливо возразил папа. – Только, дорогая моя, у меня всё-таки куда как меньше средств влиять на воспитание ребёнка… Особенно, если мои методы противоречат вашим. Тогда это – практически невозможно, согласись.

После короткого молчания решилась заговорить бабушка:

- Ничего, это всё пройдёт… Просто надо почаще возить её в гости, к другим детишкам. На утренники, что ли, на детские спектакли.

- И зарезать свинью, - пошутил папа, и девочка пролётом выше не удержалась от улыбки.

- Очень смешно, - сказала мама.

- Я шучу, - устало сказал папа. – Хотя ещё раз говорю, что хорошим это не кончится. Вы думаете… или пытаетесь думать, что это всё игры, а я вам говорю, что она совершенно серьёзно разговаривает со свиньёй и уверена, что свинья ей отвечает, а она понимает её.

- Да нет, она играет так, - сказала мама. – Просто заигрывается часто…

- Конечно! – убеждённо согласилась бабушка. – Она сумасшедшая, что ли, по-твоему?!

Папа ничего не ответил, но девочка представила, как он безучастно пожимает плечами, умывая руки, и снова улыбнулась.

- Ты принёс эту книжку – про путешествия? – спросила мама.

- Да, сейчас отнесу ей.

- Что это за книжка-то, всё забываю?

- Жюль Верн. Про путешествие к Антарктиде.

- Господи, - вздохнула мама. – Корабли и антарктиды. Мальчиком, что ли, растёт?

- Это всем интересно, - возразил папа. – Она там не поймёт, правда, половину, но книга всё равно полезная. Хватит ей месяца на четыре, при её скорости чтения.

- Девочки в восемь лет вообще ничего, кроме азбуки, не читают, особенно летом, - сказала мама.

- Это да, - весело согласился папа, - разные попадаются. Но ты же читала?.. Сейчас отнесу ей, она перед сном любит читать.

Девочка вскочила с коленей и быстро сбежала вниз, стуча каблучками.

- Пап, принёс книжку? – спросила она.

- Не представляешь, насколько ты вовремя, - сказал папа. – Ты избавила меня от необходимости подниматься на третий этаж. Вот тебе книжка – на столе лежит.

- Спасибо! Я тогда пойду спать, почитаю перед сном.

- Тебе постель застелили? – спросила бабушка. – Окна плотно закрыты у тебя?.. Я проверю зайду.

- Да всё там нормально, - отмахнулась девочка. – Не надо проверять. Ну, я пошла, хочу ещё бурю немножко посмотреть из окна.

- А Пиг спит уже? – игриво спросил папа. – Или ты ему вслух читаешь перед сном?

- Иногда читаю, - серьёзно ответила девочка. – Но это для него – слишком трудная книга, я потом ему перескажу лучше.

- Ладно, хватит, - сказала мама. – Иди поцелуй меня… Спокойной ночи, милая.

Девочка не ошиблась с книгой, повествование захватило её с первой страницы, и она сразу прочитала целую главу. Потом немного посмотрела в окно, но природа несколько разочаровала её: буря явно слабела и могла называться бурей уже с натяжкой.

Тогда она забралась в постель и стала слушать, как ворочается и сопит поросёнок, вспоминать прочитанную главу и думать о том, что говорили про неё вечером в гостиной.

«Папа, конечно, умнее их обеих, - думала девочка. – Он почти обо всём догадался. Он только не может никак додуматься до следующей мысли, что девочка может разговаривать с поросёнком и понимать его. Но этого он, наверно, никогда не сможет понять. Он не захочет. Ему, наверно, не хочется, чтобы это было правдой. Значит, лучше, наверно, теперь притворяться… Они могут испугаться за меня и повредить мне и Пигу… Нужно быть осторожнее.»

Она почти заснула, когда услышала, что поросёнок что-то сказал.

- Пиг, ты не спишь, - спросила она, но поросёнок только сопел в ответ.

Девочка поняла, что это он – во сне, улыбнулась, закрыла глаза и вскоре заснула сама.

Буря за стенами замка к этому времени почти прекратилась, остались унылый дождь и невысокие волны, равномерно вылизывающие скалистый берег.»

Хрюша почувствовала, что у неё что-то получилось. Как узнать теперь, что именно? У кого спросить? У себя?.. Может быть, у Хозяина?

Хорошо ей! Она может спросить у Хозяина.

Чжан

Труп осла лежал на голой земле, и длинная оперённая стрела торчала из его бока. Я видел тени больших птиц, приближавшихся к его туше. Я посмотрел в небо, откуда на нас холодно глядела обнажённая нацистка в бальных туфлях.

Я понятия не имел, как выбраться из этого абсурдного мира. Разум говорил мне, что надо проснуться, но лучше бы он объяснил, как это сделать. Впрочем, я всё равно не поверил бы ему. Я перепробовал тысячу способов, но только перемещался из одного сновидения в другое, как переселяются из тела в тело индуистские души. Я устал и стал безразличен. Мне хотелось лечь рядом с тушей осла и смотреть снизу на обнажённую нацистку, и тени больших птиц закрывали бы меня от солнечного света, если бы солнце вдруг показалось.

Но я понимал, что это ненадолго прервёт мои скитания. Потому что я скоро отдохну, и мне станут противны и мёртвый осёл, и маленькие груди этой довоенной женщины, и особенно бессмысленное кружение больших птиц. А больше всего я стану противен большим птицам, которые кружат и кружат над трупом осла в отчаянной надежде, что случайный человек отвалит, наконец, куда-нибудь в смежное сновидение.

И я отваливаю, в этот раз даже не пытаясь проснуться. В последнее время я редко пытаюсь проснуться, и даже часто сомневаюсь, что оно мне вообще надо. Есть мнение, например, что когда душе не удаётся переселиться в очередное тело, она обращается в ничто. Мнение довольно интересное – как ещё объяснить выражения вроде «присоединения к абсолюту», «становления частью мирового разума» и подобные? Ещё есть и такая теория, что кроме сновидений этих ничего больше и нет, но в этом я меньше уверен.

На карте таро «Ничто» изображён, кстати, чёрный квадрат, только вытянутый…

А на карте «Шизофрения» - человек, положение которого я мню похожим на своё, забывая, что здесь сходство с собой может найти любой человек, вопрос только – какова степень этого сходства. И действительно ли между скалами висит индивидуум, или это две кочки, на одной из которых он стоит, хотя и пошатываясь, но довольно надёжно, а вторую осторожно трогает носочком. Это – ещё более серьёзный вопрос.

Память моя пытается вернуть меня в предыдущее сновидение: ей, видите ли, показался знакомым труп осла, которого я там видел. Память беспокойно ворочается и тужится, не беспокоясь, что может причинить мне головную боль. Но я не поддаюсь и не возвращаюсь в пройденное сновидение. Я понимаю, что от трупа осла там уже мало что осталось, - птицы-то после моего ухода, надо думать, времени, не теряли. Да и вообще мне кажется опасным два раза возвращаться в одно сновидение. Малейшая неосторожность – и можно устроить себе, так сказать, ночь сурка. Не очень-то весело потом будет ожидать растворения в абсолюте.

Я слышу женский плач и уговаривающий мужской бас, всё жирное и неестественное. Понимаю, что попал в классическую оперу. Надо скорее выбираться, ибо не готов я сегодня разговаривать подобными стихотворными размерами. Я спасаюсь бегством под хлёсткие звуки ударных. Я убегаю.

…Я осматриваюсь и нахожу себя практически в раю. Вокруг всё поблёскивает и переливается радужными цветами. Ко мне, улыбаясь, подходит синий бегемот Чжан с клубникой на серебряном блюде.

Вдруг разум мой проясняется, и я восклицаю:

- Боже, ведь это был Феникс!..

- Да, - торжественно отвечает Чжан, - это был Феникс! Он узнан тобой, Человек. Возьми сие.

С этими словами он без сожаления отшвыривает в сторону блюдо с клубникой и протягивает мне девственно чистый свиток, пару кистей и баночку с тушью.

- Если не возражаешь, я предпочитаю европейские приборы, - говорю я.

- Одну минуту, - улыбнувшись мне в ответ, отвечает Чжан, - устраивайся пока в беседке, там приготовлен стол для тебя.

Он забирает кисточки с тушью и удаляется, а я прохожу в резную деревянную беседку на краю рощи, где меня ждёт большой письменный стол со множеством ящиков и ящичков, на полированной поверхности которого трепещут солнечные пятна.

вторая половина 2010-го

ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS